2.
18 мая 2018 г., 06:15
Я не заметил, когда акцент с «нас» перешёл на Власа. Ориентировочно количество «я» начало перетягиваться на его сторону в период полового созревания. Тогда я был слишком погружён в себя. В открытие себя.
Под конец учебного года в мальчишеской раздевалке все только и делали, что подкалывали друг друга.
— Уже начал расти?
— Сразу видно, что нет!
— Не волнуйся, вырастет ещё.
Они были «экспертами», заглядывали в трусы друг друга и смеялись. Это было смешно, но я думал о Власе: стала ли его мошонка больше, начал ли расти член, лобковые волосы, случалась ли эрекция или ночная поллюция, может быть, он уже мастурбировал? И, когда я понял, что именно это интересует меня, когда я смотрю на его полуголое тело, то стало совсем не по себе.
Я кончил первый раз, представляя Власа. И никак не хотел, чтобы он узнал об этом. От меня требовалось только не говорить, молчать, не затрагивать тему пресловутого роста волос и ломки голоса, и мне удавалось, потому что Власа она обходила стороной. Он оставался при своих мыслях. Я сомневался, знал ли он, хотя бы опосредованно, о том, что должно происходить с его телом.
Он по-прежнему был моим другом, и я слушал его с улыбкой и удовольствием, но резкие, как вспышка фотоаппарата, воспоминания о вечерах мастурбации и перепачканных в сперме ладонях, уводили от сути. Я сжимал свою улыбку, тупил взгляд на парту и надеялся, что ничего не выдаёт меня. Ничего во мне не говорит о том, как мне приятно по вечерам, когда нет родителей, когда я запираюсь в ванной, пока они распивают, представлять Власа: думать о его худом, не сформировавшемся теле, воображением заставлять его оголяться передо мной и делать то же, что и я.
Если бы я не был настолько погружён в себя, стали бы тоньше нити, которые связывали меня с Власом?
Я думаю, что нет. Думать по-другому не имеет смысла – это как по-новой вытирать и без того чистую доску.
Мы росли, менялись телом, я топил себя в своих мыслях, Влас подхватывал мой настрой и сидел тихо. Когда я понимал, что мы ведём себя «не так», я пытался растормошить себя и Власа. Сначала получалось, но я увяз и уже не мог потянуть его за собой.
А потом наступило лето.
Лето, когда всё изменилось.
Сейчас понимаю, что звучит громко и изменилось далеко не всё, но тогда… мой мир был потрясён настолько, что один момент, одна сфера жизни поглотила другие – накрыла их волной цунами и расшибла в щепки.
Мои родители предприняли попытку стать «родителями». Или хотя бы образцовыми гражданами.
Должна ли была эта «новость» меня обрадовать? Скорее всего, но я испытывал тошноту – пришлось заглотить поварёшку рыбьего жира на пустой желудок и насладиться учтивыми для себя речами отца и матери, что теперь-то заживём.
Я им не верил. Ни тогда, когда они посчитали нужным уведомить меня о своём решении, ни тогда, когда мы отправились «отдыхать» на другой конец страны. Тогда их «зависимость» проявила себя.
— Серёженька, мы только чуть-чуть, — приголубливала мать, обращаясь к бутылке.
Честно, мне было всё равно – я не хотел ни видеть их, ни слышать, ни переносить запаха прихваченной в поезд водки. Сколько мог, проводил время в туалете, заглушая звуком колёс звук чоканья рюмок и думая о свободе, в которой находился Влас: что он делал сейчас, рисовал ли он, стал ли лучше, нашёл ли себе другого человека, который будет слушать, а не думать о том, что делает со спущенными трусами утром, когда обнаружил стояк?
Мысли о Власе помогали мне справиться – его серый образ отгонял других, а меня наоборот – приободрял. Думая о нём, думая о том, что я буду проводить с ним ещё больше времени, когда вернусь, я забывал о родителях. Я забывал о том, сколько раздражения испытываю к ним, злости и негодования за то, что они не могут быть «взрослыми», а только зависимыми от бутылок и процентного содержания дешёвой выпивки.
Было ли на курорте хорошо? Первые дни, когда я шлялся по городу в одиночестве, – да, когда мать устроила скандал отцу за то, что он был с другой – нет. Всё полетело к чертям: их несчастные попытки быть «родителями», «завязать» с алкоголем потерпели крах и… пробили нижние этажи. Те, которые служили фундаментом.
Мать послала отца подальше. Он был с ней согласен. Они решили развестись. Отец был даже рад, что скидывает меня на её плечи. Я хотел только быть отсюда подальше. Подальше с Власом, который не был, в отличие от них, ущербным человеком.
Мать начала пить. Дольше и хуже прежнего. Оставила нас без денег на обратную дорогу. Я был зол, я хотел кричать на неё, но, когда видел опухшее лицо, пятно от впитавшейся блевотины на ковре рядом с ней, пустые бутылки, то понимал, что это будет бессмысленно. Она не услышит. Она не одумается. Она будет страдать и запивать.
Я стал меньше думать о Власе. Не вспоминал. Забыл о нём, когда первый раз занялся сексом с малознакомой девчонкой. Она хотела. Я хотел. Вот и всё. Если я не находил себе места, если я точно знал, что к матери не вернусь, я думал о том, что хочу трахаться. Сношаться как дикий кролик. Эта мысль быстро прижилась. Получаемое наслаждение было намного лучше ненависти к родителям, жалости и содрогания перед спящей алкашкой, которую приходилось называть «матерью». Чужие тела были лучше пьяных лиц. Я полюбил это – прикасаться к горячей потной коже, сжимать грудь, талию, бёдра, слышать тягучие стоны, собственное бешеное дыхание и сердцебиение, и не мог отказаться, не хотел возвращаться к матери.
Можно ли сказать, что я взял отпускные от неё?
Конечно. А когда я вернулся, она «взяла больничный». Свалилась посреди улицы от того, что перебрала и угодила на откачку. Ей предстояла длительная госпитализация. Услуга требовала денег. Денег у нас не было.
Тогда я действительно подумал о том, что нужно соврать доктору и оставить её, а самому бежать. Когда я вышел из больницы, эта мысль не отпускала, но… я не принимал её. Не мог позволить себе уйти. Я хотел оставить всё гнилое и пропитанное алкоголем здесь, на чёртовом курорте, хотел найти себе девчонку на несколько ночей, хотел заниматься сексом и не думать о той, из-за которой моя жизнь становилась хуже. Вот чего я хотел, что я вдалбливал себе в голову, когда искал работу. И то, о чём думал, когда нашёл подработку достойную моих умственных и физических способностей.
Деньги копились очень долго. Иногда я забывал о том, что мне нужно есть, что мне нужно помыться, что я вообще нуждаюсь хоть в чём-то – все хотения и влечения погасли. Я нашёл силовую работу. Когда возвращался «домой», ложился спать, а, просыпаясь, находил чем позавтракать и шёл батрачить.
Такое и было моё лето – ужасное, ненавистное.
Когда мать поняла, что произошло, через что мне пришлось пройти, она разрыдалась, начала просить прощения, говорить, что исправиться. Я ей не верил. И правильно поступил: она пыталась устроиться на работу, но не держалась долго и пила, пока я был на учёбе.
