Человеческая зависимость

      Сегодня Влас был воодушевлён, поэтому я решился побыть навязчивым:       — Я могу поспать с тобой?       — Нет.       Я не разочаровался. Влас не терпит изменений – принимает их настолько долго, что всем видом показывает, как не желает их. Приспособление – не о нём. Но этого мало: он не только ограничивал мир, в котором существует, он ограничивал себя: режим дня, еда, занятия – иногда я сомневаюсь, что они ему по душе, но он живёт так и выглядит вполне довольным. Вполне здоровым. Лучше меня или моей матери, которые были более здоровыми, чем он.       Ночью не спалось. Я зашёл к Власу. Присел рядом, напротив кровати, и смотрел. Во сне он мирный. Не предвещающий, не обещающий беды. Слишком обычный для того, кто ест людей… и убивает их.       Разве не удивительно, что, зная всё это, я остаюсь с ним? Он остаётся для меня самым важным и близким человеком? Несмотря на то, что он явно не относится ко мне, как к равному, он всё же принимает меня, позволяет быть с ним. Помыкает мной, но не злоупотребляет, как мать.       Он не такой. Возможно, поэтому я и привязался к нему.       Я всё смотрел и не мог оторваться.       Он зачаровывал. Его глубокое дыхание, силуэт под одеялом…       — Мешаешь, — произнесли его губы.       — Извини.       — Отрежь себе палец. — Влас открыл глаза.       Это был приказ. Эквивалент извинению. Более существенный.       Я посмотрел на пальцы.       — По кости?       — Нет. — Влас обхватил мизинец и крепко сжал каждый сгиб, демонстрируя податливость конструкции. — Чтобы отрезать, нужно давить на хрящи. Приложить немного силы и резать.       Я не сопротивлялся его силе. Ни тогда, когда боль от растяжения пронзила палец, ни тогда, когда Влас сломал его.       Я подавил крик, прижимаясь к полу. Болело адово.

***

      Влас вертел и рассматривал отрезанный палец.       — Что… будешь с ним делать?       — Оставлю на память.       Так он всего меня может оставить на память. Следом за пальцем, я представил, как Влас разбирает меня на части, отрезая раз в несколько дней по пальцу, на руках и на ногах, затем переходит непосредственно на руки, ноги, лицо, с которого пропадают уши, нос, губы, глаза, до тех пор, пока я не превращаюсь в беспомощный торс.       — Есть не вариант – щуплый.       — В морозилке держать будешь?       — Хм… придётся. Испортится же. Уже начал.       Не разложится, а испортится.       Я много раз вспоминал, как реагировал, что чувствовал, когда при мне Влас проглатывал с аппетитом мясо, которое «сам добыл». Это было чудовищно. Дико. Я заставлял себя сидеть на месте и не бежать в туалет, засовывая пальцы в рот, чтобы спровоцировать рвоту.       Сейчас я мог не вдаваться в подробности куска на тарелке Власа, хоть и знал, что он был частью когда-то живого человека. Я становился более равнодушным к участи этих невиновных.       Начал воспринимать их как «еду» для Власа, которой я не коснусь. Которую никогда не проглочу. Не сделаю частью себя.       Место отреза саднило, но я улыбался.       — Что с тобой? — спросил деловито Влас.       Я могу умереть завтра утром. Или через десять минут.       Чем дольше, я буду с Власом, тем быстрее он привыкнет ко мне – тем быстрее я потеряю ту значимость, которую успел создать своими редкими посещениями. Я знаю это. Я чувствую, что осталось немного, и Влас распорет мой живот.       Но я готов. Лучше это будет он. Лучше, если он будет последним человеком, которого я увижу в своей жизни. Лучше я стану для него пропитанием.       Мне страшно. Я не хочу с ним расставаться, но я готов. Иначе никогда бы не пришёл к нему.       — Ты съешь меня?       — Конечно.       Можно ли было в нём сомневаться?       Я не мог.