9.
1 июня 2018 г., 06:57
Я знал: если я хочу быть с ним, мне придётся жить по его правилам. Это – неоспариваемый факт. Влас не просто «другой» – он горделивый, отдающий себе и своему мнению больше значения, чем… всей науке, учёным, правительству, тем людям, которые строят нынешнее поколение.
— Извини, я, кажется, не расслышал, — беспомощно сказал я.
— Прими меня, — спокойно проговорил Влас, вытягивая ко мне руки. — А я приму тебя.
Я провёл с ним столько времени, что его «серьёзный разговор» я воспринял подготовкой к собственной смерти.
— Какую часть ты бы хотел? С лица, с тела? Если не хочешь сильно вредить, можешь взять от руки или ноги.
— Нет… я, — я не мог решить быстро, но должен был, Влас не станет ждать – он не умеет. Сейчас он в благодушном, податливом настроении, которое испортить не составляет труда. За отказ его разнесёт. — С ноги…
Я не хотел выбирать. Не хотел пробовать.
— С бедра? Голени? — Он будто на рынке предлагал товары.
Я задумался: как с человека можно срезать кусок и при этом оставить его полноценным? Ответ у Власа был. Я не мог его представить.
— С… голени.
Влас довольно улыбался.
— А я хочу, — истомно выдохнул он, оценивая моё тело. Как покупатель. Дегустатор, который желает лучшей части. Его рука коснулась моего паха, я непроизвольно вздрогнул. Влас засмеялся. — Шучу. — А мог и не шутить. — Плечо.
Влас редко трогал меня, и сегодняшний повод не вызывал во мне энтузиазма, который переливался через край у него. Влас с неподдельным интересом щупал мою кожу, рассматривал, сравнивал со своей и выделял касаниями мышцы, выбирая участок. Он возился двадцатую минуту. Ни слова о том, что ему трудно выбрать, о том, что определиться невозможно. Наоборот, он знал, что хочет, и поэтому искал.
Это смущало меня. Влас старался. Ради идеи в своей голове. Он не сказал, почему хочет взять от меня «кусочек», почему предлагает себя, почему мы совершаем этот добровольный обмен, тогда как силой Влас мог отхватить столько, сколько пожелал бы.
Возможно, дело в замороженных запасах – пополнять рано. Возможно, я придумываю, это – не обычный «приём» пищи, а, например, обряд. Обещание в молчании. Этому я верю намного меньше. Только потому, что хочу, чтобы было так. Знания о реальном положении вещей тыкают меня в холодильник.
— Зажми. — Влас протянул импровизированный жгут. — Будет больно. — И ничего не казалось ему сомнительным.
Он был уверен, когда смотрел на меня, хладнокровен, когда вонзил нож и принялся резать. Было действительно больно. Я орал. Если бы Влас не привязал руку, я бы попытался выдернуть и сделал хуже. Нож погружался в мясо. Я старался быть тише, захлёбываясь криком и слюнями, сдавливал зубами тряпичный кляп и сдерживал слёзы, которые лились без спроса, через сопротивление. Я был весь мокрый: от скопища орущих клеток на месте порезов, от агонии, которая расползалась за движениями Власа, за копанием лезвия во мне, от рвущей стенки сосудов крови, бьющей с такой силой, которую я никогда не проявлял.
Когда Влас закончил, предложил зашить. Я не был готов к новому испытанию. Проглотил несколько таблеток обезболивающего и дождался, когда Влас перевяжет руку. До сих пор невыносимо болело, а лицо не просыхало от слёз. Я перестал чувствовать руку. Не мог поднять её, пошевелить пальцами, но Влас не терпел – сунул мне в руки чистый нож и забрал пропитанный слюной кляп.
— Если ты не отрубился, то справишься, — коротко пояснил он, ничего не объясняя. — Нож заточен.
— Я не могу, — выдавил я, сжимая пластиковую ручку. — Я… не резал людей, и не смогу. Это…
Я был в ступоре. Мелкое жжение покрыло тело и не позволяло полноценно двигаться.
— Ты попробуй. Там и пойдёт.
— Но я не знаю как.
Я принципиально не мог пойти против себя, против своей веры и мировоззрения. Я не принимал насилие, не был готов совершать его, не представлял себя человеком, который может резать другого. Даже по его желанию, его просьбе.
— Ты можешь сам это сделать? — спросил я, уставившись в лезвие.
— Ты начинаешь бесить.
Влас обхватил руку, в которой был нож, и резко приставил к своей ноге. Лезвие почти вошло, но я спасовал.
— И продолжаешь, — сказал он, кусая без зазрения кляп, который был в моём рту.
Я только продолжал гореть. Руки обмякли, не держали крепко нож, выпускали его. Я менял хват, прикладывал под разными углами, но не мог войти. Это было выше моих сил. Влас смотрел. Я поражался его выдержке – удивительным образом она возросла.
Почему же?
Я не спросил. Влас ничего не сказал, ложась на живот и призывая меня действовать настоятельным мычанием. Я тронул неповреждённой рукой голень, прощупал пальцем кожу, как это делал Влас, но не смог понять, что он выяснял, как выбирал или же он делал вид, чтобы посмотреть на мою реакцию…
Сбоку, ниже колена я наметил первую точку и поднёс нож. Вдавил конец лезвия. Кожа не поддавалась. Упругая, эластичная, она отталкивала металл. Нужны другие движения, более циничные и резкие, чтобы правильно надрезать. Меня трясло. Я крепче сжимал ногу Власа, растягивал тонкую кожу, надеясь, что так мне понадобиться меньше силы для манипуляций с ножом – так, он сам будет резать, как надо. Как по заклинанию.
Я тянул столько, что Влас действительно мог обезуметь. Но он терпеливо ждал. Я не чувствовал его напряжения, только жар, который был сильнее моего.
Когда я начал, перешёл ту грань, которая отделяла меня от более страшной аморальности, чем неконтролируемое онанирование, Влас сжался, выпустил стон и достойно выдерживал боль, моё неумение работать без крика.
Меня трясло. Сильно, и я уверен, что, пока резал, а иногда даже додумывался пилить, принёс Власу больше боли, чем он мне. Протыкая ножом кожу, я знал, что обязан закончить, не могу позволить себе остановиться, иначе – зачем? Я не дышал, контролировал каждую мышцу: на лице, в руках, в туловище, ногах, приказывал мозгу и глазами заниматься только Власом, не отвлекаться на его стоны и извивания, на кровь, которой казалось слишком много. Жидкая, яркая, она окрашивала меня, тряпку под Власом и мешала: заполняла рану, волной вытекала под давлением.
Я потерялся. Подгонял себя – нужно завершить быстрее. Становился неаккуратен, из-за меня нож ёрзал в плоти, создавал новые раны, прибавлял крови. Я не мог отделаться от панической мысли: слишком много, неправильно, делаю хуже, причиняю боль, насилую…
Я достал жалкий лоскут, длиной около пяти сантиметров, с которым провозился крайне долго, делая столько ненужных движений и переваривая к себе такое отвращение, которое не испытывал тогда, когда смотрел на безвольную мать, лишённую всякой мысли жить, когда слышал, как отец посылает мать и меня, смакуя в своём вонючем рту новую жизнь…
Кровавый кусок оказался увесист. Он блестел. Хотел выскользнуть из руки.
— Перевяжи, — скомандовал Влас.
Что я делаю?
Я положил кусок Власа рядом со своим. Они были почти одинаковыми.
— Жареное, варёное, пареное?
Я сказал варёное, потому что жареное нужно дольше прожёвывать.
В маленькой кастрюле кипела вода, наполняя кухню тягучим запахом варёного мяса. В сковороде на маленьком огне жарился уже золотистый кусок моей плоти, добавляя в воздух другой – тяжёлый запах. Находится в закрытой кухне было невыносимо. У меня кружилась голова.
«Блюдо» вышло на один укус, но я не представлял, как сделать его.
— Не хочешь меня?
— Хочу, но не в таком смысле.
Взгляд Власа говорил: или ты хочешь всего меня, или не хочешь вовсе. А те, кто не хотят, – трупы.
Побелевшее мясо, немного разварившееся по волокнам, вызывало наихудшие позывы. Потому что должно было оказаться в моём рту, быть пережёвано и проглочено мокрым комом.
Влас разрезал «себя» на две части, одну нанизал на вилку и поднёс ко мне. «Я», нетронутый, лежал перед ним. На лице Власа застыло выражение скуки.
Я повиновался, открывая рот и закрывая глаза. Терпкий запах въелся в ноздри – я решил задержать дыхание. Я решил умереть на маленький промежуток времени, но почему-то вышло наоборот – когда я хотел отключить себя, своё восприятие от мира, от Власа, мои чувства только обострились, сконцентрировались во рту, куда попали его первые капли.
— Как тебе? — сладко спросил он. Следы скуки исчезли.
Я чувствовал себя измученным: меня резали, меня заставили резать, чувствовать запах человечины, доведённой до максимума, заставили прожевать и проглотить человека. Как я вообще мог себя чувствовать? Я глотал остатки вкуса с языка, чтобы подавить нарастающее чувство тошноты. Если вывернет сейчас, перед ним, я скончаюсь.
— Не моё, — выдавил я, тяжело вздыхая.
— Жаль, — в его голосе действительно было разочарование.
Чему? Тому, что я не смогу завтракать, обедать и ужинать с ним человечиной?
На то и Влас, что я не пойму.
— А ты был очень вкусным.
Это определённо звучало как приговор. Когда я превращусь в надоеду, Влас найдёт мне лучшее применение.
