Спички

Подушка. Чертовски мягкая, удобная. Минуты бессмысленного глядения в пространство и незамедлительный стук в дверь. Кисок привык будить своего сына, Юнги привык отвечать на всё лёгким кивком или хмыканьем. Впервые он спал больше шести часов крепким сном, но ощущения какие-то странные. Мин разлучается с тёплой кроватью и смотрится в зеркало. Отросшая чёлка по-прежнему лезет в глаза и Юнги без лишних раздумий начинает копаться в своём комоде, находит канцелярские ножницы и неуверенно подносит их к мешающимся волосам. Внимательный взгляд и одно ловкое движение, которое демонстрирует его неумелость в парикмахерском деле. Криво. Нелепо. Словно он держал ножницы пальцами ног, но какая разница; не мешается — значит не так уж и плохо. Скрип двери и в проёме вновь появляется Кисок, чистящий зубы, более сонный, чем Мин младший. — Тебя подвезти? — Нет. Дверь хлопается, но через секунду вновь открывается. — Забрать со школы? — Нет. — Тебе не идёт. — Спасибо, пап. — Но уже не выглядишь как тётка. — Пап. — Поторапливайся. Юнги отмахивается, после чего идёт в ванную, где тщательно умывает лицо. Вода капает с ресниц, он же медленно проводит рукой по своему лицу. Кожа, выступающая лёгкая щетина, те же небольшие глаза, брови, губы — ничего удивительного и нового, но сейчас он казался себе таким чужим, холодным, бездушным. Мин не понимал, где конкретно он — тот самый Мин Юнги, что целыми ночами создаёт себе идеальный виртуальный мир, а под утро угнетает существованием и без того мрачный город. Он смотрит и боится. Не узнаёт себя, всего лишь пустая оболочка. Юнги быстро отводит взгляд, страшится услышать чужой голос (свой). В какой-то статейке писали, что нужно проснуться с улыбкой; посмотреть на себя и улыбнуться, широко-широко, словно ты в свои девятнадцать лет достиг того, что другие ищут на протяжении всей жизни — счастья. В сети люди с разными картинками возле имени твердят, что это помогает. Юнги же считает это самообманом и началом войны против своего друга в черепной коробке. Юнги не может улыбаться просто так, он делает это тогда, когда того просят чувства, но натягивать лицевые мышцы в попытке построить из себя робота с заданными функциями — не в его стиле. Разошлись. Просто взяли и разошлись; Дженни Ким, еле пряча отвращение, развернулась и зашагала прочь. Юнги не хватило духа окликнуть или последовать за ней, не хватило духа увидеть последствия его поступков. И вместо ожидаемого урагана настигла мёртвая тишина. Опустошение. Юнги думалось, что Дженни нравится ему не настолько, чтобы чувствовать себя напрочь разбитой чашкой. Оказалось, что так и есть. Оказалось, что достаточно одного взгляда, чтобы выбить из груди весь воздух и прибить гвоздём душу к земле. Когда Юнги спускается вниз, чтобы залить в себя очередную чашку кофе, он встречает не привычно пустующую кухню и не менее привычно пустующий деревянный стол, отнюдь нет. Там сидит мама, а рядом с ней уже приготовленный завтрак из нескольких бутербродов и того же кофе. Женщина в пригласительном жесте отодвигает со скрипом рядом находящийся стул и Мин, без лишних слов, оставляет свой рюкзак в прихожей и садится. Хватает бутерброд, откусывает, слизывает с губ сухие крошки и ждёт, когда Джиын перестанет на него смотреть. Это случается весьма скоро, мама обхватывает его руку и добивается полного внимания со стороны сына. — Юнги-а. — Вкусно, мам, спасибо, — отхлебнув кофе, Юнги улыбнулся. Всё-таки, он умеет давить и натягивать на лице улыбку, правда, в целях обмана не себя, а других. — В последнее время ты не завтракаешь. — Просто не успеваю. — Но, в любом случае, кушай побольше, хорошо? Совсем скоро ведь экзамены и тебе понадобятся силы. Так вот в чём дело. — Твоё будущее очень важно. Мы не сможем вечно… — Обеспечивать меня. Я всё понял. Оказалось, что «я понял» недостаточно для того, чтобы унять чужое волнение. Джиын говорила долго и медленно, с каждым словом сжимала руку Юнги и пыталась отыскать ответную искренность, однако Мин не смог ничем помочь. Он мог лишь постыдиться за своё безразличие по отношению к столь близким людям. — Так когда у тебя пробные экзамены? — В следующий понедельник. Юнги правда хочет превратить своё безразличие в один большой стеклянный шар и разбить о пол. Впереди у него тот самый «экзамен», та самая «взрослая жизнь», а он бессовестно жуёт бутерброд и рассматривает себя в отражении почти выпитого кофе. Может, оно — гнусное безразличие — и к лучшему, не надо будет глотать успокоительное и напрягать мозги лишними волнениями.

***

В школе Юнги всё реже отвечает своему другу Чимину, хотя хочет, ведь беседы, даже самые бессмысленные, как-то да отвлекают. Дают иллюзию того, что всё нормально, что не было никакого глупого признания, да и отношений со школьным психологом, в принципе, тоже. Юнги просто изредка навещал её и всё. Не было ничего соблазнительно-личного, верно? В это хочется верить. И Юнги почти обманывает себя, пока случайно не цепляется взглядом за знакомую фигуру в коридоре — роскошные каблуки, уверенная походка и улыбка алых губ. Мин не спутает Дженни Ким ни с кем. В его маленьком, крошечном мире каблуки носятся только Дженни, губы красятся яркой помадой лишь Дженни и улыбаются лицемерно лишь Дженни. В какой-то момент Юнги понимает, что весь его мир — это стены школы, которую он ненавидел, откуда он убегал, словно от смертельного пожара. Сейчас, возможно, пожар также сжирает дешевую штукатурку, но Мину удаётся балансировать между пропастью и лижущими языками пламени. Юнги иногда смотрит на себя со стороны и чуть ли не разрывается от смеха. До чего же глупая история! Невозможно глупая, нереальная, дурацкая! Он, девятнадцатилетний Мин Юнги, сохнет по взрослой девушке подобно безмозглому подростку, признаётся в любви и дарит шоколадки; в голове же своей представляет, что всё происходящее не просто имеет значение; он желанно думает, что каждая их встреча, каждый разговор и каждое произнесенное слово было важным, невероятно глубоким, создающим нечто прекрасное вне раздражающих трещащих рамок. К черту! Неправда! Ничего не имеет значения, особенно для взрослой и здравомыслящей Дженни Ким. Она выполняла свою работу, выслушивая его занудные рассказы при тлеющих вечерах, она помогала почувствовать себя нужным, потому что, ей-богу, она — психолог. Психологи должны так делать, должны помогать и вселять второе дыхание, только вот Дженни крупно облажалась. Она не вселила, черт дери эту суку, она забрала. Всё. Оставила Юнги с подростковыми истериками и зияющей дырой в душе. Мину теперь нужно взрослеть, снова учиться-учиться-учиться не слепнуть от вспыхнувших чувств. Снова быть утомлённым от жизни сухарём, с одной лишь мигающей тревогой — будущим. Юнги злится на себя. И на Дженни тоже. Злится, что стал такой размазнёй, что не может выспаться и сконцентрироваться на занятиях, что не может болтать об ерунде с Чимином, что не может как прежде сидеть на крыше, ходить в кинотеатры, прогуливаться с непобедимым спокойствием внутри. Вместо этого он глупеет еще больше, хватается холодными пальцами за грани дыры в душе и вместо того, чтобы закрыть, сшить её к чертовой матери, он с неподдельным интересом сильнее растягивает её. Юнги оставляет маленькие лимонные леденцы под дверью кабинета Дженни. Этим поступком он лишает себя на несколько секунд кислорода, а после выводит на лбу позорное «лузер». Слабак. Какого хера он дарит всякие сладости и ведёт себя подобно придурку? Так не должно быть. Он не должен следовать за ней по пятам. Юнги должен был отпустить и забыть. Отпустить и забыть — ничего сложного, так ведь? Но, как оказывается, нечто подобное раздражает не только самого Мина, но и Дженни. Она наигранно-милая отпрашивает парня с математики, на вопрошающие взгляды отвечает сухим «воспитательная беседа». Как только за ними хлопается дверь, прежняя мягкость в лице испаряется — уголки губ опускаются вниз, а в глазах плещется неподдельная злость. — За мной. И Юнги сглатывает, чувствует себя полным отморозком, потому что радуется такой Дженни: искренне-злой, с чувствами, которые практически граничат с ненавистью и отвращением.