Эффект Люцифера

Сквозь закрытые веки пробивается свет, и я думаю о неплотно задвинутых шторах и проникающих в комнату солнечных лучах. Скорей всего, Финн снова выпускал из окна кота и забыл сомкнуть занавески обратно, чтобы создать иллюзию темноты. Я слишком устаю на сменах, где спать приходится урывками в тесной комнате отдыха докторов, где никогда не выключается свет. Поэтому любой лишний луч дома тревожит мой сон, создавая ощущение напряженной работы и не давая нормально выспаться. А для того, чтобы я была в нормальном настроении, мне необходим здоровый сон. Сейчас я могла бы разозлиться на Финна за то, что забыл о моей неспособности спать при свете, но, кажется, ничего не получается. Вместо этого в районе груди прорастает зерно тоски, превращается в большое и цепкое растение, которое плетется по всему моему нутру. Резко и бесцеремонно оно смыкается вокруг горла, впивается в запястья, в лодыжки, и я распахиваю глаза. Пытаюсь подорваться на месте, но ничего не получается — снова оказываюсь в горизонтальном положении, чувствую резкую боль в запястьях. Понимаю, что лежу на спине, под головой большая, твердая подушка, а тело затекло, отказывается меня слушать. Еще одна попытка подняться тянет меня вниз, причиняет боль в запястьях, и я бессильно опускаю голову на неудобную подушку. Можно подумать, она набита камнями, и хочется оттолкнуть ее в сторону, позволить затекшей шее принять более удобное положение. Естественно, у меня ничего не получается. Через миг понимаю, почему — мои запястья охватили наручники, больно впиваясь в плоть, стирая кожу, причиняя боль. Они прикованы к кровати, и единственное, что я могу сделать руками, это поднять их на несколько дюймов и понять, что это доставляет еще больше неудобств. «Блядство». Не знаю, произношу ругательство мысленно или с губ срывается слабый шепот. Но оно отрезвляет, мгновенно возвращает меня в реальность, полностью отдаляя от грез о Финне, незадернутой шторе и желании отдохнуть после тяжелой рабочей смены. Единственное, что напоминает о том состоянии, это мое тело, которое ломит так, словно бы я пережила десятичасовую операцию, приседая лишь на считанные минуты, стараясь удержать в сознании все детали состояния пациента. Только, кажется, на этот раз пациентом являюсь я сама. Если бы не наручники и не зарешеченное окно, я бы решила, что нахожусь в обыкновенной больничной палате. Узкая койка, мерцающее оборудование, капельница, тянущаяся змеевидной трубкой к моим венам, украшенным небольшим катетером. На потолке тусклый холодный свет, так часто использующийся в больницах, раздражающий, вызывающий одновременно желание уснуть и не просыпаться и утонуть в собственной тоске. Смотровое окно скрыто за стеной серых жалюзей, но что-то подсказывает мне, что снаружи оно украшено кованой решеткой. Впрочем, как и входная дверь. В углу несколько шкафчиков, на каждом из них огромный кодовый замок — еще одно отличие от обыкновенной палаты. Прислушиваюсь. Помимо монотонного пиликанья оборудования не слышу ничего. Можно подумать, что тишина материальна, и она плотным наростом окутывает этот островок стерильности и одиночества, не пропуская ко мне ни единой весточки из внешнего мира. Она скрывает его от меня, а меня от него, и щемящее чувство грусти только усиливается. Оно превращается в пульсацию в районе груди, переходит в горлу, и в какой-то миг я начинаю задыхаться. Одеяло кажется душащим и жарким, больничная роба под ним слишком плотно прилегает к телу, наручники — тесные, сдавливают руки, перекрывают поток крови по венам. Начинаю задыхаться, стараюсь делать глубокие вдохи, дышать размеренно и равномерно, но нихрена не выходит. Я продолжаю проваливаться в удушающую пустоту, и пусть остаюсь в сознании, оно смазывается, смешивается с темнотой, и тусклые светильники перед глазами двоятся, свет становится белым-белым, чистым-чистым. На миг в сознании всплывает лицо, внимательный взгляд зеленых глаз, произносящие мое имя губы, и дышать становится вовсе невозможно. Я хватаюсь за реальность, пытаюсь вырваться из игр подсознания, но от этого меня только сильнее уносит в пропасть. Лекса смотрит на меня снизу вверх, но взгляд покровительствующий, пронизывающий насквозь. И пусть я прекрасно понимаю, что все это нереально, что она лишь плод моего воображения, мне все равно хочется скрыться от этих глаз. Ничего не получается, внутри меня снова закипает гнев, но быстро разбивается о стену бессилия, и я чувствую себя разбитой, уставшей и вымотанной. В ту же секунду понимаю, что готова оставаться в этой безликой палате всю жизнь, лишь бы ни в бреду, ни наяву не встречать эту суку. На злость не остается сил. Просто лежу на месте: минуту, полчаса, час, полдня — однообразие напрочь лишает ощущения времени. Сердцебиение не замедляется, но мне удается кое-как дышать. Смутно припоминаются события прошедшего дня: тряска в фургоне по горным дорогам, ведущим к Аркадии, злые взгляды надзирателей, тоскливые бетонные стены, молчаливая сокамерница и… Разум проваливается в пустоту. Я позволяю тьме застелить его, спрятать от единственной и нежелательной мысли, зачем-то призываю себя к осознанию того, что я теперь в тюрьме и надолго. Все еще не могу этого принять: проклятая стадия неверия и отрицания, и так легко поверить, что я сейчас проснусь в знакомой просторной спальне, рядом будет Финн. Я буду нежиться на мягком, ароматном постельном белье, которое подарила какая-то из моих дальних родственниц в день помолвки, а после в нос ударит аромат кофе. Самого лучшего на свете кофе, готовящегося для меня Финном после каждого пробуждения! Гоню от себя мысли о женихе, и о его заботе, и о непринужденности каждого утра, но они, как назло, оседают в голове, рождая новые и новые картины еще недавно радующей меня приятными мелочами жизни. Все еще не верится, что она закончилась, а я заточена здесь, в этой грязи, в пристанище тоски и одиночества. И все, что у меня было, оказалось где-то там, больше никогда не будет частью моей жизни. Ну или ближайшие восемь лет — в лучшем случае. Это время кажется чем-то нереальным и невозможным. Прожить почти десятилетие в этом аду? Кажется, словно бы кто-то что-то напутал. Через восемь лет мне будет почти тридцать пять, мир станет совершенно иным, а все, кто меня окружал в прошлом, едва ли вспомнят о том, что когда-то в их жизнях была Кларк Гриффин. Мысли оседают в голове вязкой, липкой субстанцией, пульсируют в висках, и за ними я не замечаю ни скрежета решеток, ни тяжелых шагов по линолеуму. Они доносятся из другой, не моей реальности, и когда надо мной нависает темная фигура, я почти подскакиваю на месте. Наручники снова впиваются в запястья, я шиплю от боли, тщетно пытаюсь сдвинуться с места, но снова чувствую невыносимую тяжесть в каждой клеточке тела. Образ перед глазами расплывается, на миг у меня сжимается сердце, но постепенно перед глазами вырисовывается мужская фигура. Я могла бы облегченно выдохнуть, если бы в легких оставалась хоть капля воздуха. Снова чувствую осязаемую тишину палаты, замираю, кошу взгляд в сторону, цепляюсь за фамилию, вышитую на форме. «Блейк». За секунду нахожу ее знакомой, а после вспоминаю смотрящую на меня с сочувствием девушку, которая никак не сочетается со стенами этой тюрьмы. — Здесь принято работать семейными кланами? — хрипло, довольно грубо спрашиваю я. За язык никто не тянет, слова срываются с губ сами. Тут же жалею об этом — скорей всего, сейчас получу нагоняй в виде порции оскорблений и угроз. Не получаю. Поднимаю глаза к лицу мужчины, но не обнаруживаю в нем ни намека на враждебность. Он смотрит на меня спокойно, изучающе, словно бы я не накачанная успокоительными заключенная, которую приковали к больничной койке, а просто случайная знакомая. — Не особо, — отвечает Блейк. — Но ты наблюдательная. Неопределенно дергаю плечами, и это тут же вызывает разряд боли во всем теле — я слишком долго пролежала в одном положении. — Пришел запихнуть меня в карцер? — так же грубо интересуюсь я. — Или как оно у вас там называется? Мужчина молчит, все еще смотрит на меня, а его лицо не меняет своего выражения. Он вообще способен хотя бы на какие-то эмоции? В какой-то момент это начинает казаться мне похуже выразительной мимики Индры Пирс — хрен поймешь, чего ожидать от этого Блейка. В следующую секунду осознаю, что он мне не нравится, пожалуй, еще больше, чем заместитель начальника тюрьмы. — Я пришел просто поговорить, — спокойно, почти приветливо отвечает Блейк. В его голосе слышится снисходительное терпение, и за это мне хочется вмазать парю в нос. Откуда во мне за последнее время столько порывов к насилию? Уже началось тлетворное влияние исправительного учреждения? — Кларк, так ведь? — интересуется Блейк. Я не отвечаю, никак не подтверждаю свое имя. Он прекрасно знает, как меня зовут. Уверена, он знает намного больше, чем то, как меня зовут. — Я Беллами Блейк. Обычно прошу всех называть меня по имени. Я не только из группы охраны, но и консультант, поэтому важно, чтобы между нами было хотя бы что-то похожее на доверие. «Хрен тебе, а не доверие», — мысленно бросаю я, и надеюсь, что мой взгляд очень красноречиво выражает мой посыл. Кажется, Блейк это понимает, но вопреки всему уголки его губ приподнимаются. — Я знаю, что ты сейчас думаешь, и знаю, что тебе сейчас очень хочется меня послать куда подальше, — произносит он. — Если хочешь, можешь сделать это — я привык. За десять лет работы в этом месте ругательства и четко описанный маршрут — это меньшее из зол. Возможно, в другой ситуации, в другом мире, этот парень мне показался бы забавным. Где-то в глубине души я понимаю, что он располагает к себе, каких-то девушек его вид даже может очаровать. Но я настолько зла и обижена на весь мир, что едва ли признаю в этом месте хоть что-то нормальным и вдохновляющим. — Пошел нахрен, — послушно, но с чувством рычу я. Улыбка Блейка становится чуть шире. — Только после того, как поговорю с тобой, — спокойно отмечает Беллами. Отходит от койки, притягивает к ней стул, пронизывая тишину коротким, но мерзким ерзаньем деревянных ножек по линолиуму. Садится, переставая надо мной возвышаться, но я все равно чувствую давление с его стороны. Некоторое время Беллами молчит, а я слишком быстро привыкаю к тишине и в какой-то миг даже начинаю ею наслаждаться. Вот бы так было ближайшие несколько часов! Вот бы этот хренов консультант ушел и перестал бросать на меня эти ебучие сочувственные взгляды. Ублюдок. — Я не буду с тобой говорить, — заявляю я. Принципиально не смотрю на Блейка. — Боюсь, у тебя нет выбора, — тут же отвечает парень. — Иначе что? — с вызовом выплевываю я. — Отправишь в ваш хваленый карцер? Несколько секунд Беллами медлит с ответом. — Боюсь, что так. — Иди в задницу. — Уже что-то подобное слышал, — спокойно отвечает Блейк. — И еще раз услышишь, — завожусь я. Снова молчание. Выдыхаю. В следующую секунду понимаю, что от злости голова идет кругом, а перед глазами пляшут смазанные белые пятна. Дышу тяжело, медленно, и воздух вдруг кажется спертым, душные. — Ты не провела здесь и дня, а уже напала на другую заключенную, — тем же тоном произносит Блейк. — Надеюсь, она сдохла, — злость окончательно завладевает мною, и, кажется, в следующий миг я окончательно перестану себя контролировать. Еще одна мысль о Лексе, и я опять превращусь в брызжущий слюной, жаждущий крови комок ненависти. С одной стороны мне хочется сорваться, снова выплеснуть этот неудержимый гнев, с другой — я действительно не хочу в одиночку. Но еще больше не хочу, чтобы меня снова накачали лекарствами. — Я сделаю вид, что этого не слышал, — говорит Беллами. — Тебе придется смириться с сосуществованием с той девушкой. — Хрена с два, — почти выкрикиваю я. Краем глаза замечаю, что Блейк напрягся, рука даже дернулась к поясу. Делаю вдох, выдох, и на несколько секунд это помогает. — Я не хочу иметь ничего общего с этой тварью. — И тем не менее, кое-что таки имеешь, — Беллами не меняет положения, но говорит все еще мягко. — Если не общую тюрьму, где вам придется быть рядом годами, то общее прошлое. Больше ничего не в силах произнести. Бросаю красноречивый, уничтожающий взгляд на Блейка, но только после осознаю, что в нем, помимо этого, наверное, затесалось еще и отчаяние. И, возможно, боль. «Мне не больно, — тут же спешу заявить себе. — Мне уже давно не больно из-за Лексы». И тем не менее к злости добавляется еще одно, тягучее и неопознанное чувство, и больше всего мне не хочется его ощущать. Лекса вообще не достойна ничего, кроме презрения с моей стороны. А тем более, моих мыслей и внимания. — Я требую перевода, — произношу я. — В стране уйма тюрем. Почему меня отправили именно туда, где сидит эта стерва? — Так случается. Заключенный не может выбирать себе тюрьму, а перевод происходит только при крайних, не зависящих от его желания обстоятельствах. Сейчас этих обстоятельств нет и, боюсь, что не будет. Тебе придется смириться и не делать глупостей, — на последних словах голос Беллами становится холодным, даже приобретает железные нотки, а я непроизвольно напрягаюсь от этой перемены. Говорю себе, что чего-то подобного стоило ожидать от этого гребанного «консультанта» — все они здесь одинаковые ублюдки, разве что степень актерских способностей разная. Испытываю желание плюнуть в лицо Блейку. Или дать в челюсть. Наверное, если бы не затекшее тело, я могла бы изловчиться и врезать ему с ноги. — Какого хера тогда ты здесь делаешь, если ничем не можешь помочь? — выдавливаю. Видимость спокойного голоса дается все с большим трудом. — Я помогаю, — Беллами снова начинает говорить мягко и терпеливо. — И предупреждаю тебя. — Иди в жопу. — Мне кажется, лимит ругательств в мой адрес на сегодня можно считать исчерпанным. Услышу нечто подобное еще раз, и ты останешься здесь в компании препаратов очень на долго. Открываю рот, дабы сказать Блейку, чтобы делал, что пожелает, лишь бы отъебался, но вовремя сдерживаю слова. Понимаю, что все меньше хочу находиться в этой серой пародии на больничную палату, не хочу выйти зависящей от всей той дряни, которой они меня накачивают, чтобы я спала и не злилась. Сомневаюсь, что здешние медикаменты можно назвать щадящими и действительно идущими на пользу — заключенным всегда доставалось то, что на шаг позади от нормальных препаратов и продуктов. Медленно, тихо выдыхаю, при этом не сводя с Блейка глаз, в которых читается «скажешь что-то, и начнется полный пиздец». Парень оказывается неглупым, понимает мой посыл и следующие несколько минут молчит, глядя на меня так же красноречиво, как и я на него. Почему-то думаю, что встреться мы в другой жизни, мы бы быстро нашли взаимопонимание и, возможно, даже подружились. Но теперь та жизнь за гранью реальности и нет никакого смысла о ней рассуждать, даже мысленно. — Если не будешь делать глупости, завтра утром тебя выпишут и ты сможешь вернуться в общий режим, — наконец произносит Беллами. — И мне бы очень хотелось, чтобы твое поведение было как можно лучше. Таких, как ты, здесь мало, и твоя жизнь могла бы быть на порядок лучше, чем кажется на первый взгляд. Я все еще молчу, только недоверчиво приподнимаю бровь. — Ты почти стала хирургом, так ведь? — парень смотрит на меня в упор, а я просто киваю. — Такие навыки и знания неоценимы, и кто знает — возможно, тебя направят на работу не чистить уборные, а помогать Линкольну в медицинском крыле. Наверное, это звучит неплохо, даже перспективно, и я должна хвататься за такую возможность. Но единственное, чего мне сейчас хочется — это чтобы Блейк свалил, а я провалилась в забытье и никогда не просыпалась. Больше не видеть этой чертовой тюрьмы, не горевать над своей утраченной жизнью, не скучать по Финну, не видеть снисходительного лица Лексы. Я никак не реагирую на расписанные мне перспективы, только хмуро смотрю на консультанта, всем своим видом показывая, как мне плевать, что будет здесь с моей жизнью. Сама не понимаю, как из моего горла вдруг начинает рваться сухой смех. Не веселый, но нервный, как последствие принятых мною лекарств. — Меня посадили за то, что я в когда-то производила дурь, кто допустит меня к медицине здесь? — смотрю на консультанта, как на идиота. Блейк не меняется в лице. Интересно, в мире есть сила, способная вывести этого парня из себя? — Мы всегда помогаем тем, кто хочет стать лучше и не ищет неприятностей, — отвечает Блейк. — Ну просто святоши, — с иронией выплевываю я. Кажется, Беллами хочет сказать что-то еще, а я готовлюсь пропускать его слова мимо ушей — его бесконечное терпение и деланная мягкость кажутся настолько омерзительными, насколько это вообще возможно, и я больше не желаю их терпеть. Меня спасает открывающаяся дверь. Блейк больше ничего не говорит, а в палату заглядывает тот самый доктор, который проводил осмотр при моем прибытии в Аркадию. Кажется, это о помощи ему говорил Блейк. Тут же стараюсь отогнать от себя эту мысль — мне плевать, какая у меня здесь будет работа. — Мне нужно проверить пациентку, — произносит тюремный медик, выжидает паузу, а после добавляет: — А ей до завтра лучше пробыть в покое. Отмечаю, что парень (кажется, Блейк назвал его Линкольном?) называет меня не «заключенная», а «пациентка», и почему-то это кажется наименее омерзительной вещью за последние несколько суток. И за то, что благодаря этому человеку я окажусь без идиотских наставлений и обещаний консультанта, я непроизвольно чувствую к нему долю симпатии. Если так можно называть отсутствие неприязни. Кажется, Блейк уходит нехотя. Поднимается со стула, перетаскивает его на прежнее место, потом бросает на меня взгляд. — Без глупостей, Гриффин, — произносит он, а я сжимаю зубы. Когда этот кретин уже свалит? Сваливает через несколько бесконечных секунд, поняв, что ответа от меня не дождется. До самого сна я не произношу ни слова и откровенно наслаждаюсь ненавязчивым молчанием Линкольна, который поправляет капельницу, слегка ослабляет наручники и методично проверяет мое состояние. Когда я остаюсь наедине с собой, я закрываю глаза и проваливаюсь в сон, почти испытывая наслаждение.

***

Лекса не снилась мне очень давно. Когда-то она преследовала меня во снах настолько часто, что мне казалось, будто она стоит за моим плечом, невидимая, но неизменная. Я пыталась смириться с ее присутствием в моем голове, пыталась не обращать на нее внимание и жить с ее образом, но это делало меня по-настоящему несчастной. Лекса приходила во снах явно или оставляла легкий след, но каждый раз после этого я проваливалась в пропасть. Долгие месяцы вокруг меня смыкался круг из образов прошлого, разочарований, падений и попыток вытащить себя из бездны. И каждый раз на это уходило все больше сил, все меньше оставалось от меня — в какой-то момент я серьезно поверила, что так будет продолжаться до конца жизни. Но после сны о Лексе прекратились. Сначала это казалось затишьем перед бурей, затем игрой судьбы или подсознания, а после… после я просто выдохнула. Жизнь втянулась в новое русло, заиграла новыми красками, а Лекса осталась просто воспоминанием — болезненным, тяжелым, но смазанным и далеким. И если с тех пор она появлялась в моих снах — это не значило ровным счетом ничего, потому что я перестала запоминать происходящее в сновидениях. И теперь, когда она внезапно оказывается в моей голове, такая яркая и реальная, я чувствую себя попавшей в западню. Меня парализует, и как бы я ни пыталась пошевелиться, выдохнуть, расслабиться или что-нибудь сказать, у меня не получается ничего. Остается только неподвижно лежать, смотреть на замершую у моей кровати фигуру и ждать, когда же все закончится. Но чем дольше длится ожидание, тем безнадежней кажется ситуация. Пусть я всегда была рационалистом и материалистом, верила лишь доказанным фактам и старалась не идти на поводу у воображения, сейчас я вполне уверена, что может произойти что угодно. Например, я не проснусь. Или с этого момента Лекса снова станет гостьей всех моих сновидений, и мне не удастся проконтролировать собственное сознание. Больше всего на свете я боюсь безумия, на грани которого однажды я уже находилась, и у меня есть причины верить, что во второй раз я действительно сломаюсь. По вине Лексы. Я прикрываю глаза, пытаюсь заставить себя сделать вдох, и обещаю самой себе, что через секунду Лекса исчезнет. Но спустя несколько глубоких вдохов, снова проглядывается ее фигура. Она частично скрыта полумраком, я не вижу ни черт, ни глаз, но отчего-то не сомневаюсь, что их взгляд устремлен прямо на меня. Наверное, я даже знаю, что в них отражается, какое выражение застыло на ее лице, и какой у нее будет голос. От этого бросает в дрожь, но это меня и парализует: теперь я не способна ни шевелиться, ни дышать, ни думать. Чувствую себя мышью, завороженной взглядом змеи, не способной больше отвечать за собственную жизнь. «Будь ты проклята, Вудс», — проносится в моей голове, но это слабая, короткая, отчаянная мысль, и она никак не может помочь моему состоянию. Лекса делает короткое, плавное движение к моей койке, аккуратно присаживается на ее край. Я мгновенно вспоминаю, как во мне все буквально переворачивалось от одновременной простоты, грации и величественности ее жестов. От ее близости: в любую секунду, в каждой ситуации, при любых обстоятельствах. Это происходит даже во сне, даже сейчас, даже спустя много лет, когда в моих мыслях и сердце только Финн. Сейчас Лекса кажется совершенно реальной. И все же в ее виде что-то не так: выделяется из общей картины, никак не ассоциируется с той элегантной и утонченной девушкой, которую я знала. Только спустя мгновение понимаю, что дело как раз во внешнем виде: на Лексе странный бесформенный балахон с мелким геометрическим рисунком — слишком похож на больничную робу. На шее белая повязка, слишком контрастирующая с окружающим полумраком. Да и сама девушка выглядит довольно болезненно: лицо осунулось, под глазами залегли круги, губы кажутся тонкими и сухими. Или всему виной тусклое, неприятное белесое освещение от зерешеченой лампы под самым потолком? Трясу головой, пытаясь отогнать от себя это проклятое видение, но уже не надеясь на то, что смогу просто так проснуться. Даже когда не смотрю на Лексу, чувствую на себе ее взгляд, и мне хочется, чтобы она отвернулась. — Не смотри на меня, — выдавливаю я. Чувствую, что во рту пересохло, а дышать получается отрывисто, вдыхая воздух понемногу — легкие, словно отказываются его принимать. — Если тебе от этого станет легче, — хриплым шепотом произносит Лекса. Ее голос иной — кривой, шершавый, непривычный для нее, но все же знакомый. Кажется, я смогу узнать все, что относится к этой девушке, как бы она ни менялась или ни пыталась замаскироваться. Это пугает, снова заставляет замереть, заставлять себя не думать о ней. Но разве это возможно, когда она так близко, когда даже сквозь одеяло чувствую бедром тепло ее тела? — Мне станет легче, когда ты исчезнешь, — громче, резче произношу я. — Пожалуйста, потише, — также тихо и хрипло произносит Лекса. Можно подумать, каждое слово дается ей с большим трудом. Возможно, не будь это сном, я задумалась бы, что это напрямую связано с повязкой на ее шее, «Естественно, я ведь пыталась ее задушить. Неужели ей так досталось?» — мысль мимолетная, тут же исчезает в тумане сознания. — Нас не должны услышать, Кларк, — в словах Лексы слышу привычное спокойствие, но и что-то еще — и знакомое, и странное. Она не приказывает, она просит, вдруг понимаю я. И о чем-то беспокоится. — Не произноси мое имя, — рычу я. Зло и отчаянно, но снизив свой голос до едва различимого шепота. — Никогда больше. Возникает пауза, повисает молчание. Взгляд Лексы блуждает по моему одеялу — она действительно больше не смотрит мне в лицо, но от этого не становится лучше. Уже не совершаю попыток проснуться, а где-то на краю сознания скребется мысль о том, что мне и не удастся. Потому что это не сон, это реальность, и Лекса сейчас находится в моей палате в медпункте тюрьмы. Вот только какого хрена? Как ей удалось встать со своей койки и свободно перейти из одной палаты в другую? Без конвоя, обойдя замки, решетки и охранников, не подняв тревогу. Определенно, это самая настоящая фантастика, а значит… «Похрен, что это значит. Просто пусть все скорее закончится, и если для этого нужно потерпеть несколько минут ее присутствия — я готова». — У тебя не получится бежать от меня вечно, — шепчет Лекса. Один миг я жду, что она произнесет свое привычное «Кларк», но она явно придерживает язык. Неужто теперь прислушивается к каждой моей просьбе? — Если ты не будешь попадаться мне на глаза — получится, — рычу я. Снова молчание, снова тишина, и я не слышу собственного дыхания. — Я спасаю тебя, — наконец произносит Вудс. — Ты не представляешь, к чему может привести твое нахождение в этом месте. Здесь ничего невозможно скрыть. — Не говори, что не знаешь, чем обычно оборачивается твое спасение, — еще слово, и я начну задыхаться. Помещение перед глазами плывет, образ Лексы смазывается, и всего на секунду я надеюсь, что все прекратится. Конечно же, зря. Лекса не исчезает, но ничего не произносит. Я поднимаю взгляд к ее лицу, и она медлит несколько секунд, прежде чем ответить на него. На миг мне даже кажется, что в этом жесте скользит нерешительность и грусть, но это запросто может быть игрой теней. Ведь Лекса никогда ни о чем не жалеет и никогда не сомневается: она безжалостная сука, по вине которой я распрощалась со своей размеренной и светлой жизнью. — Ты знаешь, что иначе быть не могло, — глухо, ровно говорит Лекса, смотрит мне на подбородок, затем на губы, еще через секунду бросает короткий взгляд мне в глаза. — Конечно, ты ведь делала этот выбор «не сердцем, а разумом», — различаю в своем голосе язвительные нотки, смотрю на Лексу почти насмешливо. Она же, вопреки этому, серьезно кивает и шепчет: — Именно. Если бы я захотела, я бы увидела в ее взгляде и горечь, и досаду, и сожаление. Но я не хочу видеть ничего — кажется, еще секунда, и я не сдержу истошного крика. — И я здесь тоже из-за твоего прекрасного чистого разума, — зло бросаю я. Понимаю, что снова начинаю закипать, и еще миг, и меня не остановит ни галлон успокоительных капельниц, ни отряд лучших охранников. Сжимаю кулаки, но руки приподнимаю — только сейчас понимаю, что вместо наручников запястья украшают мягкие кожаные ремни, и при таких раскладах я даже могу приподняться. Тут же пользуюсь этой возможностью, и мгновенно чувствую головокружение, и стук в висках. Прихожу в себя несколько бесконечных секунд, а когда открываю глаза, вижу как Лекса отводит взгляд. — Это было необходимо. Я хочу разорвать Лексу на части от этой безысходной грусти в голосе. Я не просто вижу, я чувствую ее сожаления, и от этого ненавижу ее еще сильнее, хотя когда-то мечтала хотя бы об извинениях этой бессовестной суки. — Необходимо было сдавать меня через столько лет? После того как ты меня бросила и понятия не имела, что со мной происходит? — я снова подрываюсь, снова повышаю голос, тянусь к Лексе, но ремни не пускают оказаться к ней вплотную. Смотрю на девушку вопросительно и презрительно, а внутри меня режет десяток ржавых ножей. — Прошу тебя, тише… И я всегда знала, что с тобой, — не обращаю внимание на мольбу в ее голосе. Когда узкая, сухая и прохладная ладонь ложится мне на щеку, я резко дергаю головой, пытаюсь высвободиться из хватки Лексы. Она медлит всего секунду, после чего опускает руку, но не отводит взгляда. — Если я закричу, прибежит охрана и застанет тебя здесь. Сколько дней ты будешь гнить в карцере? Или тебя переведут в строгий режим? — рычу я. Кажется, вот-вот начну брызгать слюной. И я действительно готова кричать. Я уже открываю рот, вот только ладонь снова оказывается на моем лице, прижимается к губам, не давая мне издать ни звука. Хватка Лексы оказывается сильной и крепкой, какой была всегда, несмотря на худобизну и бледность девушки. Какое-то время я пытаюсь сопротивляться, но когда в нос бьет пусть приглушенный, но знакомый запах, когда я понимаю, насколько она близка, тело перестает меня слушать. Я вовсе перестаю отвечать за свои движения и ощущения, просто обмякаю в знакомых руках и отчаянно хочу, чтобы все это закончилось. — Если бы охрана была против моего нахождения здесь, меня бы здесь не было, — шепчет Лекса. Я почти чувствую ее теплое дыхание, и так хочу скрыться от неуловимой, проклятой дрожи в каждой клеточке тела. Понимаю, что еще мгновение, и из моих глаз польются слезы. — Мы можем поговорить о прошлом, если ты так хочешь, но не сейчас, — зачем она это делает, зачем уничтожает меня снова? Почему не позволяет ненавидеть себя так, как я ненавидела все эти годы? Неужели того факта, что я здесь, ей мало? Кажется, именно это сейчас выражает мой взгляд, и на большее я не способна. Ровно дышу через нос, закрываю глаза, но этого недостаточно, чтобы лицо Вудс исчезло из моего сознания. Ее гребанное красивое, грустное, полное сожалений лицо. — Я очень хочу, чтобы ты здесь держалась как можно ближе ко мне, Кларк, — тон Лексы вдруг становится деловым, и прошлое снова оказывается у меня на пути — именно такой она была, когда мы были вместе. Именно с таким взглядом вела дела и заботилась о своих людях. — Это не моя прихоть — так будет лучше для тебя же. Здесь много, очень много нехороших людей, и каждый из них захочет навредить тебе, чтобы добраться до меня, а это последнее, чего я хочу. Я волнуюсь за тебя. «Ты волнуешься за себя. Как всегда» — насколько красноречивым может быть мой взгляд, чтобы в нем прочиталась эта фраза? — Я очень прошу тебя держаться рядом, — она не приказывает. Снова просит. Я замираю, не шевелюсь, не дышу, и после нескольких секунд колебаний Лекса ослабляет хватку, а я жадно глотаю ртом воздух. — Я больше не буду ни твоей игрушкой, ни прислугой, — выплевываю я. — Если ты этого еще не поняла, то ты отупела здесь. Или я была неоправданно высокого мнения о твоих умственных способностях. Вырываюсь из хватки Лексы, возвращаюсь в горизонтальное положение и принимаю решение больше не обращать внимание ни на одно из ее слов. — Мне нужна только твоя безопасность, — слышится вздох Лексы. Слова звучат слишком подчеркнуто ровно, и меньше всего мне хочется думать о том, что она пытается сделать все, чтобы ее голос не ломался. Мне плевать. Если нам и придется сосуществовать в одном здании, то я буду делать все, чтобы больше никогда не пересекаться с этой лицемеркой. — Я сделаю все ради этого. И снова я никак не реагирую на ее слова. Лекса сидит на краю моей койки множество бесконечностей, а я все это время не расслабляюсь, едва дышу и жду, когда она наконец свалит. Все надежды на то, что это сон, рассыпаются подобно моему прошлому, и мне остается только ждать, когда Вудс соизволит уйти. Она не шевелится, не сводит с меня взгляда и время от времени шумно, хрипло выдыхает. Как же жаль, что я не сломала ей шею! В какой-то миг мне кажется, что дверь в медицинское крыло приоткрывается, но как только я поворачиваю голову в ее сторону, обнаруживаю только полумрак и пустоту. Лекса бесследно исчезла, словно бы ее здесь и не было — а что, если воображение действительно сыграло со мной злую шутку? Думаю о своем ускоренном сердцебиении и о том, что всего на долю секунды мне почудился чей-то голос в соседнем помещении, явно принадлежащий не Лексе, которая только и может, что шептать. «Это какой властью нужно обладать, чтобы подговорить кого-то из персонала привести ее в мою палату среди ночи»? Мне бы хотелось удивиться, да только Лекса и власть всегда шли бок и бок, и я всегда знала, что где бы эта девушка не оказалась, она рано или поздно установила бы свои порядки. Но с чего бы тогда ей говорить о своей уязвимости через меня? Неужели в какие-то веки помимо закона у нее появился еще один враг? Понимаю, что еще одна мысль, и моя голова разорвется, а от сознания не останется ничего. Я делаю несколько глубоких вдохов, отворачиваюсь от двери и закрываю глаза. Определенно, лучшее, что я сейчас могу сделать — это уснуть, а что будет завтра, то будет завтра. Вместе с Лексой, ее лживым дерьмом, неизвестным мне противостоянием и неписаными правилами Аркадии.