Эффект Люцифера

Я ненавижу скопления людей и табачный дым, и каждый раз убегаю от одного к другому и наоборот. Прячусь от толпы в сером облаке дыма, и скрываюсь от едкого запаха среди безликих людей. Побег получается откровенно хреновым, но это единственное, что есть у меня сейчас, и я хватаюсь за любую возможность сменить обстановку, пока остались силы. Знаю, что в любой момент могу рухнуть в пустоту, и тогда меня не остановит ни стальная воля, ни джин с тоником, ни долбанная вера в будущее, которое обязательно будет лучше, чем настоящее. Бред собачий — так и хочется выплюнуть это в лицо каждому, кто смотрит на меня, кому доводится со мной говорить и кто считает, что вправе лезть в мою душу. Я и не сдерживаюсь. В последнее время становится все сложнее держать в себе это дерьмо, а нервы на пределе. Из-за них я все дальше и глубже проваливаюсь в долбанную пропасть, из-за них я сейчас здесь, а рядом нет ни Рейвен, ни Финна. Вообще-то, они пытались: терпели, ждали, старались, но все зря. Финн сдался первым. Он не устраивал головомойки, не бросался громкими словами, да и вообще, если честно, не делал ничего. Просто перестал звонить и писать, а я никак не пыталась вернуть общение. Рейвен продержалась дольше. Несколько месяцев, после чего психанула в своем духе: «Соберись или иди нахуй, Кларк», — рыкнула она в трубку несколько суток назад. И, думаю, будь это не телефонный разговор, заехала бы мне в челюсть. Даже немного жалею, что этого не случилось — мне не помешало бы, если бы кто-то сейчас надрал мне зад, и тем самым привел в чувство. Может быть, по этой причине я таскаюсь по самым убитым барам Полиса, в поисках дешевой выпивки и приключений на свой зад. Итог: беспощадно похудевший кошелек, что сейчас совершенно неуместно, фоновое похмелье и еще большее погружение в долбанный мир разочарования, слабости и пустоты. И, конечно же, растущая, достигающая катастрофических масштабов ненависть к себе. Разум подсказывает, что еще немного такой жизни, и я стану идеальным кандидатом на роль суицидницы. Но разве это не повод в очередной раз испытать себя и нащупать крайнюю точку своей больной психики? Когда я выхожу через боковую дверь очередного полутемного, провонявшего дешевым пойлом заведения, тут же встречаюсь с жесткими каплями начинающегося ливня. Они хлещут по узкому переулку, смешиваются с пылью в колдобинах, превращают глухие стены зданий в скользких, грязных исполинов. И, все же, внезапная непогода заставляет меня сделать чуть более глубокий вдох, чем обычно. Не думая, выхожу из-под навеса, подставляю лицо небесной воде, чувствую, как мокнут волосы, а капли проникают за шиворот рубашки. В другом месте, в другое время это показалось бы мне отвратительным, загнало бы обратно в душное помещение. Но сейчас это отрезвляет, одухотворяет — если подобное вообще возможно. Я даже не сразу тянусь за пачкой сигарет, чтобы заглушить мысли едким дымом и дерущим горло вкусом табака. Просто закрываю глаза и стараюсь дышать, как можно глубже, отдаваясь ощущениям тела. Возможно, дождь — это то, чего так не хватало этому пыльному, дышащему жарой городу. А мне — отсутствия гребанного солнца, которое, казалось бы, насмехается своим светом над моей слабостью. Все же решаюсь закурить. Пусть руки дрожат, рубашка почти промокла, а волосы превратились в отвратительную паклю, я достаю из кармана джинс смятую пачку Мальборо и выуживаю из нее заветную раковую палочку. Вообще-то, я ненавижу курение, табачный дым и то, как им прованиваются пальцы, волосы и одежда. И еще месяц назад я морщила нос и спешила ретироваться, когда мои одногруппники выбегали на пятиминутный перекур, променивая стерильные запахи помещений медицинского колледжа на этот гадостный дым. Сейчас морщу нос от вони, которую производят мои собственные губы, которая пропитывает мои легкие и расходится никотиновой дозой по телу. То, как пахнут аудитории и лаборатории колледжа я напрочь забыла. Приваливаюсь плечом к стене здания, прячу зажженную сигарету под узким навесом и накачиваю себя никотином. Голова идет кругом, тело расслабляется, и я стараюсь растянуть секундное удовольствие на ближайшую вечность. Ничего не получается, только мысли разбегаются по переулку, музыка из бара становится смазанной и невнятной, а блики неоновых огней в лужах вдруг кажутся завораживающими. — Тебе не идет курение, — слышу где-то сбоку. Едва не подскакиваю на месте, чуть не роняю сигарету. — Твою мать! — срывается с губ. Раздраженно, резко, с надрывом. Вспышки гнева — это то, к чему я слишком быстро привыкла, что стало моей второй сущностью и то, на что я практически перестала обращать внимание. Пыталась контролировать себя, когда рядом был Финн, кое-как держалась, когда со мной оставалась Рейвен. Сейчас понимаю, что эти выпады отчасти стали причиной ухода друзей из моей жизни. Поднимаю голову, чувствуя, что еще миг, и я перестану отвечать за себя. В то же время часть меня осознает, что в драку лезть не хочется: кишка тонка. Я никогда не умела размахивать кулаками, предпочитая им хитрость и дипломатию. Но чувствую, что скоро достигну той грани, когда мне станет откровенно плевать на свои боевые навыки. Вижу в нескольких шагах от себя девушку, и мысли о решении проблем кулаками тут же отпадают. Она явно не похожа на ту, кто готов получить по почкам в засаленном переулке в бедном районе Полиса. За счет каблуков выше меня на полголовы, короткое черное платье демонстрирует стройные ноги, тонкая талия, открытые плечи. На левой руке виднеется витиеватая абстрактная татуировка, еще одна поднимается вверх по полуоголенной спине. Волосы темные, небрежно перекинутые на бок, от дождя вьются и пушатся — отмечаю это, так как у моих такое же свойство. Только, в отличие от меня, девушка не выглядит растрепанно и жалко — напротив, непогода добавляет ей шарма. А, может, все дело в дороговизне ее вида: и платье, и туфли, и сумочка явно выделяются среди нищеты этого района. Лицо девушки тоже красивое. Несмотря на поплывший, размазанный макияж в районе глаз, черными пятнами доходящий до висков и стекающий на скулы, она кажется моделью, сошедшей с глянцевой обложки. Но следующая секунда кричит о ложности данного сравнения: взгляд зеленых глаз никак не принадлежит золотой девочке из дорогого журнала. Он внимательный, пронизывающий и свирепый. Девушка выглядит на двадцать с лишним, но глазам можно дать все сорок. От них хочется вжать голову в плечи, стать по стойке смирно, а еще лучше свалить куда подальше. Не делаю ни того, ни другого, ни третьего. Не разрываю зрительного контакта, смотрю на девушку ровно и даже с долей скуки, хотя в этот момент мне, определенно, не скучно. И я не играю, нет: у меня действительно нет никакого желания попадать под влияние железной воли какой-то девицы на задворках Полиса, какой бы грозной она не казалась. На самом деле, у меня вообще нет желаний, поэтому все кажется таким простым. Так проходит какое-то время: ровно столько, сколько осталось для того, чтобы я сделала последнюю затяжку. Тушу сигарету о мокрую стену здания, выбрасываю окурок в ближайший мусорный бак и снова смотрю на девушку. — У тебя макияж размазался, — произношу я. В моем голосе безразличие, его глушит шум ливня, но не сомневаюсь, что девушка меня слышит. Не опускаю взгляд, продолжаю разглядывать незнакомку, а ей, кажется, откровенно плевать. Как и мне. Она бросает на меня взгляд, после чего снова отворачивается, устремляя его в стену. Не делает никаких попыток исправить положение, как и совершенно не обращает внимание на ливень, постепенно превращающий ее платье в крохотную мокрую тряпку. Удивительно, но это, как и расплывшаяся тушь, делает ее еще привлекательней. Будь я парнем, я бы не упустила случая затащить ее в постель. В ее руках замечаю ни сигареты, ни бокала с выпивкой, хотя и не сомневаюсь, что девушка вышла из бара, как и я. Решила промокнуть под дождем, чтобы протрезветь? Но и выпившей она не кажется. — Ты не похожа на завсегдатая этой дыры, — хмыкаю я. Черт знает, кто дергает меня за язык и заставляет болтать с незнакомым человеком. Обычно я не отличаюсь общительностью и, тем более, не рискую заговаривать со случайными людьми. Но последние недели — целая череда поступков, которые никогда мне не были свойственны. Девушка снова переводит на меня взгляд, и снова вижу в нем затаенную угрозу. И снова мне на это плевать. — А ты похожа на ту, кто специально приходит в такие дыры, чтобы пожалеть себя, — ровным голосом отмечает незнакомка. Окидывает меня взглядом с головы до ног, и на секунду чувствую себя на осмотре у врача или полицейского. В другое время это ощущение показалось бы мне отвратительным, и я бы захотела наградить незнакомку гневно-остроумной тирадой, которая с разбегу втоптала бы ее в грязь. Сейчас же просто слежу за ее взглядом, и отмечаю, что от него по спине проходит дрожь. Скорей всего, от прохлады и дождя. В то же время чувствую неуют от своих мокрых, прилипших к телу, джинс, и того, как рубашка облегает грудь, подчеркивая ее формы, которые обычно я пытаюсь скрыть. Пожимаю плечами. — А если и так, то что? — мой голос хриплый, обнаруживаю в нем намеки на вызов. Кошусь на девушку. — Тебе это тоже не идет, — равнодушно отвечает собеседница, снова упирая взгляд в стену. Достаю еще одну сигарету, а после секундного колебания цепляюсь глазами за ее лицо и приподнимаю бровь, предлагая закурить незнакомке. Та качает головой. — Не травлю себя этой гадостью, — твердо отвечает она. В голове ни намека на вежливость. Мне насрать. — А какой травишь? Ума не приложу, что заставляет меня задавать ей вопросы, демонстрировать какую-никакую, но мимику и пытаться поймать ее взгляд. — Никакой, — просто отвечает она. Переулок погружается в тишину, которой аккомпанирует шум дождя. Он же глушит звуки из бара, закрытая дверь способствует, и это почему-то радует. Я молча втягиваю дым, хотя и начинаю чувствовать отголоски тошноты, а девушка продолжает разглядывать кирпичную кладку. Ловлю себя на мысли, что думаю о ней: какого хрена она здесь делает, с чего вдруг заговорила со мной и когда повадится уйти. Не шевелится на протяжении трех моих глубоких затяжки, а после снова поворачивается ко мне: — Меня зовут Лекса, — произносит она. Несколько секунд я молчу, глядя на нее, понимая, что ее образ расплывается перед глазами из-за капель на моих ресницах. — Кларк, — коротко бросаю я. Пауза. Еще один пристальный взгляд, на этот раз в нем капля интереса. Или это игра моего воображения? — Это мужское имя, — отмечает Лекса. — Родители хотели сына. Девушка кивает, как будто я поведала ей важнейшую информацию и она обещает принять ее к сведению. Краем сознания понимаю, что меня начинает раздражать слишком серьезный и чрезмерно задумчивы вид Лексы. При этом мурашки со спины никуда не исчезают, и появляются новые — в районе живота. Ощущение смутно знакомое, и почему-то в эту же секунду вспоминаю о Финне и о днях, когда еще все было хорошо. Нечто подобное я испытывала в его присутствии. — Хочешь поехать ко мне, Кларк? — вдруг произносит Лекса, прожигает меня взглядом. Почему-то только сейчас отмечаю, насколько яркие у нее глаза — это видно даже в полумраке переулка, в отблесках неоновой вывески и серости непогоды. Я медленно соображаю от джина или удивления? Только через миг улавливаю в лице Лексы то, что действительно кроется за ее предложением. «Поехали ко мне и займемся сексом, раз уж находимся в этом дерьме вместе». У меня почему-то подкашиваются ноги, а сигарета гаснет. Мысли из головы улетучиваются, к горлу подступает ком. Через миг ловлю себя на том, что медленно качаю головой, усмехаюсь и поджимаю губы. — Я не такая, — слова вылетают сами по себе, хотя взгляд останавливается на бедре Лексы. У нее очень красивые ноги. — Мне жаль, — зачем-то добавляю я. Девушка кивает, пожимает плечами. — Да похрен, — равнодушно роняет. — Нет, так нет. В ее виде ни капли сожаления, только констатация факта. Кажется, ей действительно похрен и она ни капли не страшится отказов. Еще несколько секунд стоит на месте, смотрит в стену, после чего степенно сходит с места и удаляется в сторону бара. Закрывает за собой дверь, не оборачиваясь в мою сторону, и я снова оказываюсь наедине с путанными мыслями, едким сигаретным дымом и дождем. Только через несколько секунд понимаю, что все это время не дышу, а сосредоточение дрожи все еще сидит где-то в районе живота и опускается ниже. Перед глазами размазанный макияж вокруг внимательных зеленых глаз и едва скрытое клочком ткани бедро. «Какого хуя, Гриффин?» — ума не приложу, почему сдерживаю порыв мигом отправиться в бар и таки принять предложение Лексы. Я не лесбиянка, никогда не была близка со своим полом, но почему-то эта девушка будоражит воображение. Не то своим видом, не то предложением, не то из-за моей отчаянной тяги делать то, чего я прежде в жизни никогда не делала. В любом случае, Лекса не похожа на ту, кто дает вторые шансы, а я решаю, что моя судьба на сегодня — вернуться в бар и заказать на последние деньги еще джина с тоником, а не отправиться в неизвестность с роскошной девушкой.

***

Лекса не выходит из головы. Еще вчера я была бы рада подобному отвлечению от дерьмовых мыслей, но перспектива не спать ночь из-за какой-то девки из бара меня совершенно не прельщает. К тому же, после порции алкоголя я окончательно решаю, что мне не интересны девушки, а возбуждение после разговора с Лексой проще всего принять за то, что у меня чертовски давно не было секса. О чем до этого вечера я просто не задумывалась. Сейчас эти мысли становятся навязчивыми, отдаются в теле разрядами дрожи, а дыхание сжимается, замирает, не доходя до горла. Я утыкаюсь лицом в подушку, пытаюсь призвать сон, но от этого меня трясет сильнее. К горлу подкатывает тошнота, я переворачиваюсь на спину, скидываю в себя одеяло и какое-то время смотрю в серый потолок. На нем отражаются отблески огней проникающие сквозь тонкую штору на окне. Они движутся, завораживают, и на какие-то минуты полностью отвлекают мое внимание. Кажется, что я вот-вот усну, но бессонница берет свое, таблетки для сна закончились несколько дней назад, а не прекращающие ругаться соседи за стеной снова начинают свои бурные выяснения отношений. К их крикам добавляется пронзительный свист сирены за окном, взрывы смеха проходящей мимо компании и отзвуки музыки одного из дешевых ночных заведений. Чем дольше живу в этом месте, тем больше ненавижу его. Но все, что я сейчас могу себе позволить — это тесная квартирка в бедном квартале Полиса. Еще несколько месяцев назад мысль о том, что я буду жить в этой дыре, показалась бы мне смехотворной. Сейчас я молюсь на жилье хотя бы в таком месте, ведь следующий пункт — череда ночлежек и холодные ночи в парках. Об этом стараюсь не думать, хотя каждую подобную ночь мысли проскальзывают все чаще и прочнее оседают в голове. Впрочем, сегодняшняя — исключение. Вместо того, чтобы копаться в собственных проблемах, я то и дело возвращаюсь мыслями к Лексе. Закрываю глаза, пытаюсь окунуться в сон, и в сознании так или иначе всплывает ее лицо. Оно запомнилось ярче, чем я могла предполагать, а в ушах все еще слышится ее голос. Конкретных слов нет, только звучание, и этого достаточно, чтобы ощутить уже знакомое напряжение внизу живота. Мне хватает нескольких секунд, чтобы признать, что ее вид, взгляд и предложение возбудили меня, а я была слишком занята собственным адом, чтобы осознать, что хочу эту девушку. Стоило бы удивиться, что я вообще обратила внимание на собственный пол, но ничего не получается. Не то окончательно поехала крыша, не то это действительно более естественно для меня, чем я могла предположить. Пресекаю попытку сожалений, что оказалась достаточно сбита с толку и не ответила Лексе согласием. В очередной раз пытаюсь очистить мысли, но от этого только сильнее проваливаюсь в прошедший вечер и вновь переживаю странный разговор. Возбуждение достигает предела, и я больше не обращаю внимания на ругающихся соседей, шум на улице и тесноту ненавистной комнаты. Перед глазами рисуется высокая шея Лексы, ее спина, украшенная татуировкой и платье, которое едва прикрывает бедра. Этого достаточно, чтобы осознать невыносимость зуда в животе и между ног и рефлекторно потянуть руку вниз. Ощущение пальцев под бельем вызывает секундное желание одернуть их, возможно, подорваться с кровати и ринуться в душ. Я этого не делаю: возбуждение берет надо мной верх, и мне ничего не остается, кроме того, чтобы поддаться порыву и продвинуть два пальца дальше, а третий расположить на чувствительной точке. Кончаю почти сразу, толком не сделав никаких движений, выгибая спину, прикусывая нижнюю губу, закрывая глаза и видя, как по внутренней стороне век рассыпаются воображаемые звезды. Во рту пересыхает, я не убираю руку, несколько секунд лежу неподвижно, чтобы после снова начать двигаться в себе, доводя тело до исступления. Вместо звезд теперь перед глазами губы Лексы, внимательный взгляд и оголенные бедра. Лишь спустя какое-то время, когда я наконец в состоянии оторваться от себя, когда мне удается выровнять дыхание, а липкие пальцы оставляют влагу на простыне, я начинаю ненавидеть себя. Переворачиваюсь на живот, отрывисто дышу, а на языке остается горький вкус безысходности. Не чувствую стыда, только пустоту: уже много лет отказываюсь прикасаться к себе, так как это подчеркивает мое одиночество и отчаянное положение. Рана в груди стремительно увеличивается, напоминает о том, что нихрена она не исчезла, а сонное сознание генерирует мертвого отца, убитую горем мать и мою летящую в тартарары жизнь городской принцессы. Проваливаюсь в сон, липкий, тревожный и тошнотворный, который не принесет никакого отдыха, но позволит прожить несколько часов без мыслей и рефлексии.

***

Музыка и шум голосов оседают где-то в затылке, вибрируют в висках, вгрызаются в горло, и можно подумать, что эта какофония останется в моей голове навсегда. Хочется вырвать ее из черепной коробки, оказаться в тишине, в пустоте, в вакууме, где внешний мир не сможет до меня добраться. Хорошая мечта, но невыполнимая. Уже несколько месяцев я мечтаю оказаться подальше от этой гребанной реальности, где не будет ничего, что давило бы на сознание и душу, и каждый раз понимаю, что от самой себя хрена с два убежишь. Поэтому приходится пробираться по узким и витиеватым переходам пропитавшегося запахом жира и спирта заведения, беспардонно отодвигая в стороны людей и не обращая внимания на их возмущенные вопли. Я до последнего не собиралась возвращаться в это место: деньги почти закончились, и джин здесь подают откровенно дерьмовый. Помещение душное, отвратная музыка и полно обдолбанной молодежи, желающей срывать с неба звезды. Я глушу раздражение, не запоминаю лиц и ловко обхожу подножки каких-то размалеванных наркоманок. Меня тошнит от этой обстановки, я бы никогда сюда не вернулась, но крохотная надежда на долбанное чудо заставляет меня проводить здесь третий или четвертый вечер. В голове все смешалось, а дожди над Полисом превращают уходящие дни в одну бесформенную однотонную полосу. Я в ней теряюсь, бесцельно метаюсь из стороны в сторону, подобно брошенной в океан бутылке, и у меня нет ни сил, ни желания искать свой берег. Прошлое кажется болезненным и лживым, настоящее — сжатым, будущее — эфемерным и невозможным. Крохотная цель появляется благодаря короткому разговору в переулке и нескольким горячим ночам наедине с самой собой, но проходят дни, и Лекса начинает казаться плодом фантазии. Я не вижу ее в баре ни в среду, ни в четверг, ни в пятницу. В субботу прихожу сюда с больной головой, никотиновой тошнотой и с забытой целью. Официанты усмехаются в знак приветствия, узнавая меня, признавая своим завсегдатаем, а я не смотрю в их сторону. Наконец добираюсь до барной стойки, окидываю взглядом бутылки, всего на миг останавливаю его на бармене. Кажется, тот и без слов понимает мой заказ, и отмечаю, что в появлении здесь каждый вечер есть свои плюсы — мне не приходится лишний раз открывать рот. Подхожу к табуретам, но быстро замираю на месте, не зная, верить своим глазам, считать себя безумной идиоткой или просто свалить нахер, уж точно навсегда забыв о существовании этого заведения. Лекса сидит за барной стойкой, в углу и в одиночестве, уже знакомо смотрит в пустоту, а перед ней стоит стакан с лимонадом. Я узнаю ее мгновенно, пусть сейчас у девушки все в порядке с макияжем, каштановые волосы аккуратно собраны в хвост, а плечи закрывает черная куртка. Ноги подкашиваются, воздух из легких вмиг исчезает, а сердце стучит где-то в глотке. И, все же, тело начинает само по себе двигаться в ее сторону, обходя занятые табуреты, воздавая вокруг мыслей странную, непробиваемую броню, не позволяя голове работать так, как нужно. — Кто ходит в бары, чтобы пить лимонад? — слышу собственный голос. Он хрипловатый, слегка вызывающий, недостаточно громкий, чтобы перекричать музыку и голоса. Меня очень просто не услышать или сделать вид, что эти слова обращены к кому-то другому, но отчего-то я уверена, что Лекса слышит каждое слово. — В бары ходят не только для того, чтобы надраться дешевым джином, а после жалеть себя у бокового входа, Кларк, — слышится ровный, спокойный и ничуть не удивленный голос Лексы. Можно подумать, что она сидела за стойкой и ждала, когда я к ней подойду и произнесу идиотскую фразу. Девушка не смотрит на меня, невозмутимо отпивает из своего стакана через соломинку, а я стараюсь не думать, насколько сексуально это выглядит. Конечно же, ничего не получается, и тело отдает знакомым возбуждением. «Главное, не показывать этого раньше времени», — зачем-то думаю я, а после понимаю, что мне плевать. Вообще-то, я здесь только потому что хочу ее, пусть даже при первом разговоре отшила. Лучше попытаться и пожалеть, чем пожалеть, что не попытался, так ведь? Я усаживаюсь на табурет рядом с Лексой, бармен подносит мне джин, и в любой другой момент я бы захотела провалиться сквозь землю. Кажется, впервые в жизни рада тому, что уже успела потерять все на свете и мне откровенно плевать, что будет дальше. — Если бы ты этого не сказала, я бы сейчас предложила тебе выпить, — пожимаю плечами, рассматриваю длинные тонкие пальцы Лексы, касающиеся стакана и делаю большой глоток чистого джина. На миг кривлюсь от крепости напитка, прикрываю глаза, а когда снова открываю, то замечаю на себе секундный взгляд собеседницы. — Пытаешься прыгнуть в уехавший поезд? — она приподнимает бровь и смотрит на меня своими внимательными глазами. Вот теперь провалиться сквозь землю хочется: кажется, что Лекса заглядывает прямо в душу и каким-то дивным образом находит в ней всех самых страшных и скрываемых мною демонов. Но с удивлением осознаю, что это еще и возбуждает. Точнее, возбуждает еще сильнее. — А он точно уехал? — поднимаю бровь, непроизвольно копируя мимику Лексы. Не отрываю от нее взгляда, и, кажется, хочу усмехнуться. Не делаю этого только потому что напрочь забыла, как это — улыбаться, пусть даже без веселья. Лекса не отвечает, снова делает глоток, снова устремляет взгляд в пустоту зала. Молчание начинает мне казаться затянутым, после — напряженным, а еще через миг — нервирующим. Наконец девушка пожимает плечами, снова бросает на меня короткий взгляд, а я прикусываю язык, чтобы не болтнуть какую-нибудь глупость. — Валяй, — наконец бросает Лекса, небрежно качает головой, отодвигает от себя недопитый лимонад. — Надеюсь это твой первый джин за сегодня — ненавижу пьяных. Не глядя на меня, она соскальзывает со стула, медлит всего мгновение, после чего начинает пробираться сквозь погустевшую толпу. Отмечаю, что она не оставляет денег за лимонад, а я же спешу положить около недопитого джина смятую купюру. Только потом иду вслед за Лексой, которая на несколько шагов впереди, но каким-то чудесным образом делает так, чтобы я не теряла ее из виду. Или это только кажется? Мы выходим из бара, и свежий воздух мгновенно кружит голову. Пахнет озоном, мокрым асфальтом и дымом. Руки тянутся за пачкой сигарет, но я тут же себя останавливаю — вспоминаю, что Лекса не слишком одобряет курение, и почему-то это меня волнует. Запихиваю эту мысль куда подальше и стараюсь ее не развивать. Лекса на меня не смотрит, но явно знает, что я иду следом за ней. Думаю, она даже имеет представление о том, какой у меня вид и выражение лица. Возможно, мне следовало лучше подумать о своей внешности, принарядиться и сделать нормальный макияж, но, если честно, я уже и забыла, когда задумывалась о том, что на мне надето и что об этом думают окружающие. На несколько секунд чувствую себя замарашкой: в своих порванных джинсах, клетчатой рубашке, с растрепанными и изрядно отросшими волосами. Но тут же думаю, что, скорей всего, Лексе до этого нет дела. По-моему, ей вообще нет дела до того, кто с ней и как этот человек выглядит. Мысли о том, что я просто мясо, не больше и не меньше, заставляют замедлить шаг, но когда понимаю, что отстаю от девушки, а она не собирается меня ждать, чудесным образом отгоняю от себя любые размышления. Мы проходим несколько кварталов, отдаляясь от бедного и замызганного района, встречая на своем пути все меньше признаков упадка. — Я оставляю свою машину через несколько улиц, ближе к цивилизации, — произносит Лекса, не оборачиваясь. — Надоело разбираться с отморозками. Она обращается ко мне, но можно подумать, что слова предназначены для пустоты, а меня в ее мире и нет. Начинаю думать о том, как часто «отморозки» зарились на ее машину и как именно Лекса с ними разбиралась. Скорей всего, она какая-нибудь дочь богатого папочки, пустившаяся во все тяжкие, но, тем не менее, чувствующая надежную защиту родителя. Обычно я таких ненавидела и старалась держаться подальше, но сейчас это не имеет значения. Если мне и интересно знать о Лексе больше, я едва ли это признаю и едва ли позволю себе интересоваться ее жизнью. Я мясо, она тоже. Авто Лексы мгновенно перебрасывает меня из захудалых улиц Полиса в мир денег, власти и роскоши. Новое, блестящее, но не кричащее о своей дороговизне — сообщающее тихо и деликатно, почти под стать своей хозяйке. Пожалуй, в этот момент я должна ощутить неловкость или тревогу: мол, какого черта с сажусь в машину к незнакомой девушке, которую подцепила в дешевом баре? Или это она меня подцепила? Плевать. Важно то, что во мне нет ни капли беспокойства, и это меня радует. Инстинкт самосохранения изжил себя, остался где-то рядом с мамой, в колледже или в руках Рейвен и Финна. Усаживаюсь на переднее сидение после того, как Лекса открывает водительскую дверь, пристегиваю ремень безопасности и смотрю на тонущую в сумерках улицу. По обе ее стороны бетонные коробки высоток, вдоль них — пустые тротуары. Собирающийся дождь разгоняет прохожих по домам и заведениям, оставляя нашему взгляду пустой город. Можно даже представить, что в этом мегаполисе нет никого, кроме меня и Лексы, и почему-то эта идея не кажется мне ужасной, особенно при всей моей ненависти к скоплениям людей. Лекса молчит всю дорогу, ведет спокойно и уверенно, а я лишь несколько раз кошу на нее взгляд. Знаю, она сосредоточенно смотрит перед собой, но в то же время меня не покидает ощущение, что она умудряется смотреть и на меня. От этого чувствую себя почти раздетой, причем не телом, а душой. Скорей всего, позже я задумаюсь, с какого рожна она вообще обратила на меня внимание тогда и почему дает еще один шанс. Но сейчас стараюсь освободить голову от мыслей, и это оказывается значительно проще, чем могло бы показаться. Полис — город контрастов, поэтому я ни капли не удивляюсь, когда через несколько поворотов мы выезжаем на богато сверкающие огнями улицы, полные машин, ярких вывесок, отзвуков музыки и зеркальных небоскребов. У одного из таких мы останавливаемся, и прежде, чем выйти из машины, я чувствую желание ущипнуть себя и очнуться в своей убогой квартире в таком же убогом районе. И, все же, когда Лекса выходит из машины, у меня не остается выбора. Но ноги подкашиваются, дыхание задерживается, тело напрягается. Двигаюсь на автопилоте, в голове снова появляется масса диких картин дальнейшего развития событий: Лекса маньяк, торговец органами, рабовладелица и еще бог весть кто. Прислушиваюсь к животным рефлексам — молчание. Мне таки действительно насрать, что будет дальше. Но дальше — вход в подъезд, ожидание лифта и долгий подъем на сто какой-то там этаж. В эти минуты Лекса, словно бы, вспоминает, что находится не одна и смотрит на меня продолжительно и оценивающе, но в то же время скучающе и равнодушно. Мы встречаемся взглядами только раз, и тогда я приподнимаю бровь, но искривить губы в усмешке все еще не могу. Да и она, по правде говоря, сейчас откровенно лишняя. Лекса отворачивается, когда лифт останавливается и выходит из него, не поворачиваясь в мою сторону. В этот момент она кажется величественной, словно бы, вся власть в мире в ее руках, а ей достаточно лишь сделать жест, и у нее будет все, чего она пожелает. Возможно, это недалеко от истины, и пентхаус, в котором мы оказываемся — тому доказательство. Меня не хватает на то, чтобы в деталях рассмотреть обстановку жилья Лексы, но в глаза бросается две вещи — новизна и дороговизна. В холле пахнет деревом и ремонтом, а помещение выглядит чистым до идеальности, что вызывает ощущение неестественности. Кажется, здесь есть все для прекрасной жизни, но сама жизнь отсутствует. В вазах искусственные цветы, а на стенах или полках никаких фотографий. Кое-где поставленные книги кажутся новыми и нетронутыми, а ни в одной из комнат, по которым меня ведет Лекса, я не вижу личных вещей. — Ты здесь живешь? — вырывается у меня. Скорей всего, Лекса предполагала этот вопрос, заданный именно таким тоном. Она медленно поворачивается ко мне, пожимает плечами, коротко кивает. — Но это не отменяет того, что я хожу по замызганным барам, — произносит она. Мы доходим до спальни, не церемонясь и не тратя времени на предисловия. Лекса пересекает просторное помещение, по пути скидывает куртку, оставляет ее на полу, останавливается у окна и слегка отодвигает штору. Темноту тут же вспарывает свет огней вечернего мегаполиса; освещает светлые стены, хаотично расставленные у стены свечи и огромную, покрытую меховым покрывалом кровать. Я замираю в нескольких шагах от девушки, смотрю на ее темный облик, вырисовывающийся на фоне освещенного неба. Наверное, в эту секунду у меня должно перехватить дыхание: от очертаний ее фигуры, подчеркнутой коротким платьем, длинной тонкой шеи, лишь частично скрытой собранными в хвост волосами, да и самого ощущения, что рядом со мной находится настолько красивый человек. Но я быстро вспоминаю о ее взгляде, который портит все, заставляет сжиматься, трепетать и чувствовать себя ничтожеством, и желание увидеть ее лицо отпадает. Делаю еще несколько шагов, снова останавливаюсь, заставляю себя перевести взгляд в пустоту. — Я бы предложила тебе выпить, если бы… — Если бы не ненавидела пьяных, — тут же встреваю я. Получается достаточно грубо. — И если бы у меня был алкоголь, — как ни в чем не бывало, продолжает Лекса. Я пожимаю плечами, хотя и знаю, что она не видит этого жеста. — Наверное, есть чай, кофе и что-то в этом роде, — небрежно бросает она. — И вода. — Буду воду, — произношу я. В этот же момент понимаю, насколько пересохло во рту. Это нормально — когда я на взводе, то всегда хочу пить. Лекса отходит от окна и покидает спальню, а я почему-то думаю, точно ли она знает, где в этих гигантских апартаментах находится кухня. Еще несколько секунд топчусь на месте, после чего присаживаюсь на край кровати. Прислушиваюсь к тишине, но ее нарушает только мое дыхание и стук сердца. Не слышно шагов Лексы по квартире, как и того, что она возится на кухне, поэтому легко вообразить, что я нахожусь здесь одна, и в моем распоряжении бесконечность этой неоновой ночи. Я заставляю себя сделать несколько глубоких вдохов, после чего чувствую головокружение и странное ощущение свободы. «Человек становится по-настоящему свободным, когда теряет все». А мне нужно лишь признать, что у меня больше ничего не осталось. От меня ничего не осталось. Не только потому что умер отец и мы лишились всего, что у нас было — моя прежняя жизнь была выдумкой, а реальность не стала со мной церемониться. Я стала слабой, потеряла не только деньги, жилье, перспективы и близких. Я потеряла себя, и это самое страшное. Но в эту секунду чувствую себя невесомой, правильной, почти полноценной — потому что терять нечего, потому что я делаю глупости и потому что ни о чем не пожалею. Вдруг ощущаю легкое прикосновение к талии, вздрагиваю, но мгновенно замираю, пропуская сквозь себя разряд дрожи. Дыхание останавливается, нервы натягиваются, и я оказываюсь на грани реальности и порождений моей больной фантазии. Теплое тело прижимается со спины, проворные пальцы убирают с шеи волосы, чужие губы легко скользят по коже. По ней тут же расходятся мурашки, и я почти чувствую, как поднимаются невидимые волоски на моем теле. Рука скользит по талии, тянется к моей ладони, вкладывает в нее высокий стакан с водой. Стискиваю его сильнее, чем следовало бы, но в противном случае вода рискует оказаться на полу и кровати — у меня вдруг начинают дрожать руки. Медленно, едва слышно выдыхаю, хотя хочется издать стон, обернуться, или вовсе остановить время, чтобы привыкнуть к этим ощущениям. Но кому я вру — к такому не привыкнешь никогда. Я умудряюсь сделать несколько глотков, прежде чем поставить стакан на пол рядом с кроватью. Все это время Лекса не шевелится, но тесно прижимается ко мне сзади, касается губами моей шеи, утыкается носом в затылок. До меня доходит ее запах: нотка дорогих духов и прокуренность бара, мокрый асфальт и немного цитруса. Все вместе это создает единственный и уникальный запах Лексы, кружит голову, сводит с ума, делает глупой девчонкой в объятиях живой мечты всех малолеток. Хочется тряхнуть головой, но вместо этого я медленно оборачиваюсь, оказываюсь лицом к лицу с Лексой. Даже в полумраке ее глаза кажутся необычайно яркими, хочется в них утонуть, и, наверное, мне стоило бы об этом начать переживать. Она смотрит на мои губы, ее рот приоткрыт, и мне в эту же секунду хочется ощутить его вкус. Забыться в ней, раствориться, не думать о том, как дышать и не возвращаться в реальность. И это лучше, чем алкоголь, никотин или наркотики. — Я никогда не спала с женщинами, — вполголоса произношу я. — И что? — слышится хриплый шепот в ответ. Она целует меня первая. Просто тянется вперед, накрывает губы своими, проникает языком в рот. Поцелуй кажется нежным и невинным, легким и трепетным, но постепенно Лекса углубляет его, а я отвечаю, подавшись вперед, переместив руку на ее щеку. Сама не замечаю, как перехватываю инициативу, а Лекса мне позволяет это сделать. Она выгибает спину, а я веду вниз по ее ребрам, размещаю руку на бедре. В какой-то миг девушка в моих объятьях кажется маленькой и хрупкой, несмотря на то, что в под ее кожей чувствуются крепкие мышцы, а взгляд, которым она одаривала меня раньше, никак не принадлежит изнеженной красавице. Я слишком быстро становлюсь настойчивей, а Лекса стонет мне в губы, прижимается ближе, лишь на миг прерывает поцелуй. Глотает воздух, я делаю тоже самое, и через миг наши губы снова соединяются. Руки Лексы проникают под мою рубашку, сжимают грудь через нижнее белье, и я, словно бы, чувствую разочарование Лексы. В следующий миг она не то стонет, не то рычит в мои губы, прикусывает их. Проворные пальцы спешно расстегивают пуговицы моей рубашки, а поцелуи переходят на шею, на ключицы, и теперь я уж точно не могу сдержать стон. Откидываю голову назад, прикрываю глаза, прикусываю губу, шумно выпускаю воздух из легких. Мои пальцы зарываются в волосы Лексы, перебирают густые пряди, вытаскивают их из хвоста на затылке. Прикосновения Лексы сводят с ума, напрочь вырывают из реальности, и единственное, о чем я в состоянии думать отчетливо, так это о том, что не хочу возвращаться обратно. Зависнуть здесь и сейчас навсегда — лучшее, что могло бы случиться. Мысли теряются окончательно, когда девушка справляется с застежкой моего бюстгальтера и приникает губами к груди. Каким-то образом мы оказывается ближе к середине кровати и не в состоянии находиться в вертикальном положении. Лекса отрывается от меня лишь на секунду, чтобы стащить через голову платье и отбросить его прочь, к моей рубашке. Оказывается только в трусиках, и вид ее обнаженного, подтянутого, во всех смыслах идеального тела заставляет меня почувствовать собственную влагу на внутренней стороне бедер. Сейчас впору сказать что-нибудь грубое, возбуждающее, отражающее мое неадекватное состояние, но я могу лишь коротко захватить ртом воздух и забыть обо всем на свете от нового ощущения губ Лексы на своей груди. Она опускается ниже, нетерпеливо расстегивает ремень моих джинс, справляется с пуговицей, тянет их вниз вместе с бельем, а мне остается только приподняться, чтобы помочь ей. Совершенно не осознаю того, что нахожусь перед ней полностью без одежды, чувствую только жар по всему телу от жадного взгляда. В какой-то миг наши глаза встречаются, и я вижу на лице Лексы то самое свирепое выражение, но сейчас к нему добавились еще и голод, и нетерпение. Приподнимаюсь, тянусь к ее губам, и вопреки своему грозному виду, Лекса снова поддается с первой секунды, мягко и беспрекословно. Так, словно бы ее не целовали гребанную вечность, словно бы без этих прикосновений она погибала, и наконец получила долгожданное спасение. А меня заводит не только безбожно сексуальный вид этой девушки, ее запах, касания и загадочность. Контраст ее уверенности и готовности отдать все за хотя бы каплю ласки лишает меня последних остатков адеквата. Настойчиво прижимаю ее к себе, Лекса стонет мне прямо в губы, и на мгновение кажется, что сейчас она просто расплачется. Это вызывает новую волну чувств, совсем других, разрастающихся в груди огромным теплым шаром, вырывающихся наружу поцелуями и касаниями. Руки Лексы везде: на моих ребрах, на талии, на животе. Она легко ведет ими вниз, невесомо дотрагивается до губ, раздвигает их, и на этот раз моя очередь выгибаться, стонать, чувствовать себя беспомощной от возбуждения. Лекса возвращается прикосновениями к бедрам и животу, а я хочу хныкать от того, как сильно хочу ее. Короткий взгляд в ее лицо дает мне понять, что она не дразнит, даже не думала об этом. Смотрит на меня внимательно, словно бы о чем-то спрашивая. А я не в силах играть в загадки, поэтому легко целую ее в уголок губ, веду руками вниз по спине, и почему-то представляю, что оглаживаю татуировку. Позже у меня будет время детальней рассмотреть ее — в этом не сомневаюсь. «Все хорошо», — это говорит мой взгляд. И мой следующий поцелуй. И мой стон, когда она прижимается ко мне плотнее, когда ее соски прижимаются к моим. Хочется кричать, чтобы она наконец меня трахнула, но Лекса как будто читает мои мысли. Дотрагивается до моего клитора, вводит в меня один палец, делает отрывистое движение. А я сильнее раздвигаю ноги, подаюсь навстречу ее пальцу, требуя большего. Лекса это чувствует, я вижу ее улыбку, а во взгляде появляются искры коварства. В следующую секунду она опускается ниже, оставляя несколько поцелуев на ключицах, поочередно касаясь губами обеих грудей, живота, пока наконец ее губы не оказываются между моих ног. Не знаю, когда она успевает добавить в меня еще один палец, когда ее движения становятся ритмичными, ускоряющимися, а язык обводит клитор, дразнит его, делая еще более чувствительным. Я не сдерживаю ни стонов, ни мата. Мои руки каким-то образом снова оказываются в волосах Лексы, и несмотря на то, что она делает все сама, можно подумать, что я направляю ее, приказываю ей. Но в одном я уверена точно — что бы не происходило на самом деле, ей это нравится и именно этого она хотела. Я кончаю несколько раз: первый раз громко, протяжно стону, рычу, извиваюсь, цепляюсь за покрывало. Второй раз — спустя секунды, на которые Лекса замирает, чтобы мои внутренние мышцы перестали сжиматься вокруг ее пальцев. И тогда она делает несколько резких, умелых движений во мне, под другим углом, с новым ритмом. Заставив меня прошипеть сдавленное «Блядь», сильнее ухватиться за ее волосы, кажется, даже грубо оттянуть их, не рассчитывая силу, не отдавая себе отчета в своих порывах. Мне нравится целовать ее губы: распухшие от поцелуев, сохранившие мой вкус. Не помню, когда поднялась, когда заставила подняться Лексу, когда избавила ее от белья. Но теперь прижимаю ее к себе, целую, заглядываю в затуманенные от возбуждения и желания глаза. Глажу спину одной рукой, вторую просовываю между нашими телами, опускаю к низу живота, нащупываю мокрые складки, провожу между ними пальцами. Лекса стонет, почти хнычет, а я с улыбкой заглядываю в ее глаза. Она хочет меня настолько, что готова умолять, и я спешу проверить эту теорию. Снова несколько раз прикасаюсь к ней, дразню, заставляю трепетать и выгиваться. И опять поднимаю на нее взгляд, смотрю в глаза продолжительно, прямо, искренне наслаждаясь беспомощностью, которая заполняет ее взгляд. — Кларк… — она шепчет тихо, невесомо, я могу сделать вид, что не слышу. Но я приподнимаю бровь. — Что? — шепчу, задевая ее губы своими. — Трахни, меня наконец, блядь, — раздраженный рык в ее голосе никак не сочетается с мольбой во взгляде, а мне хочется улыбаться еще больше. Я трахаю ее неспешно, методично, растягивая ощущения. Не позволяю сменить положение, поддерживаю за спину, заставляю насаживаться на свои два пальца, а третьим нажимаю на клитор, делаю круговые движения, замираю и меняю направление. Лекса устроила голову у меня на плече, а я довожу ее один раз, и второй, не отрываясь, и, кажется, третий. Она прижимается ближе, и мы, сплетенные, наконец падаем на кровать, соприкасаясь разгоряченными телами с мягким покрывалом. Какое-то время лежим рядом, не отрываясь друг от друга, тяжело дышим, а я даже не пытаюсь ничего сделать со своим головокружением. Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем Лекса целует меня, и все начинается по новой: так же сильно, так же безумно, так же невероятно. И, наверное, если бы в тот момент я понимала, что весь секс, который был у меня до этой ночи — ничто, и только сейчас я узнала, каким он должен быть. Мы отрываемся друг от друга только когда гаснут огни, а небо красится голубой зарей. Скоро над городом начнет подниматься солнце, но я проваливаюсь в вязкую дремоту, и мне кажется, что это самое спокойное состояние, которое было у меня за последние месяцы. Лекса в нескольких дюймах от меня, лежит на животе, и я из последних сил держу глаза открытыми, чтобы увидеть на ее спине восемь кругов, соединенных узором, а на шее — знак бесконечности. Мне хочется пройтись по рисунку подушечками пальцев, но на это не хватает сил — я проваливаюсь в сон, заведомо зная, что долго он не продлится. Краем сознания догадываясь, что все, что было этой ночью — едва ли повторится. Пусть даже Лекса сонным голосом произносит, что для натуралки я слишком хорошо трахаюсь, а, засыпая, тянется к моему плечу. Я падаю в вязкую темноту, и впервые за долгие недели сплю без сновидений.