Primus Inter Pares

Тебе нужно лишь немного угаснуть, Немного умереть, чтобы выжить. Тебе нужно лишь немного поплакать, Чтобы прийти в норму. YUNGBLUD — Die A Little

***

Ему было девять, когда он подслушал разговор родителей. Они обсуждали какое-то специальное обучение с сыном какого-то главы, говорили о важных людях, чьих детей тоже забирают на воспитание для какой-то особой подготовки и о том, что чем раньше ребенок начнет учиться, тем проще ему будет освоиться и привыкнуть к той жизни, которая предначертана самой судьбой. До этого мальчик был на домашнем обучении: родители сами занимались образованием ребенка. Однако теперь он не понимал, о чем они говорят: мама звучала расстроено, отец — серьезно, и вскоре мальчик услышал всхлипы родительницы. Тогда он не понимал, почему мама плачет, но уже спустя месяц, когда к ним домой пришел незнакомый мужчина с целью забрать его, ребенок в полной мере осознал, почему в уголках красивых материнских глаз так часто скапливались блестящие слезы. И тогда, не выдержав, он тоже заплакал; отец сказал, что большие мальчики должны быть сильными, и привычным поддерживающим жестом похлопал по плечу. В следующий раз они увиделись только через месяц, когда мальчику разрешили поехать домой. Отец сильно изменился: осунулся, похудел, но теплота в глазах никуда не делась, даже наоборот — стоило увидеть единственного сына, пришедшего домой, как тепло-карий цвет загорелся любовью и нежностью. Мама была рада еще больше, и они втроем, как в дни до обучения, провели всю неделю вместе — безумно счастливую и полную улыбок. Мама снова плакала, и отец попрекал ее в излишней мягкости, мол, ничего страшного не случилось, а уже слезы льешь. По возвращении в специально отведенное для детей здание мальчик впервые увидел своих одноклассников: их было двадцать девять, но все говорили о том, что «новичков» тридцать. Мальчик ни разу не ходил в школу, поэтому уроки стрельбы и самообороны казались ему обычным делом — он думал, что этим занимаются абсолютно все дети в его возрасте. С одноклассниками он особо не общался: времени на это практически не было, и взрослые учителя, стоило только сделать попытку потратить драгоценные минуты практики на бесполезную болтовню, наказывали его. Домой его больше не пускали, но о родителях он думать не переставал. Прошел год, и лишь тогда мальчик увидел своего отца, пока смотрел в окно своей комнаты: он разговаривал с одним из учителей на участке, изредка жестикулируя. Глаза ребенка загорелись, и он, нарушая все правила, помчался на улицу, лишь бы увидеть родителя поближе и непременно обнять. Он выбежал из огромного здания с громким криком «папа!», и был готов почувствовать привычные сильные руки, обнимающие его, но между ними стеной встал тот самый учитель, с презрением смотря на ребенка. — Разве я не говорил тебе практиковаться? — его низкий голос отдавался железной чеканкой, и у мальчика сразу задрожали колени от страха, едва он заметил, как мужчина заносит для удара руку. Когда большая ладонь наотмашь ударила по лицу, ребенок почувствовал жгучую боль и какую-то обиду от того, что папа не попытался его остановить: он стоял и смотрел, стиснув зубы; мальчик видел, что ему больно наблюдать, как ругают его сына, но почему-то он ничего не делал, чтобы остановить это. — Ты самый никчемный среди всех. И, вместо того, чтобы тратить время на тренировки, именно ты бегаешь по дому, — в голосе чувствовалось презрение, и ребенку стало до такой степени обидно, что сдерживать слезы стало практически невозможно. Но он старался изо всех сил; надеялся, что отец защитит его, скажет учителю, что он ошибается, что его сын, как он всегда говорил ему в раннем детстве, самый лучший. — Иди заниматься, — вместо этого произнес он, и тогда мальчик понял, что папа не поможет. Обида, которую он теперь не мог контролировать, взяла верх, и ребенок, развернувшись, побежал обратно в дом, чтобы никто из мужчин не видел его слез. Ведь слезы — показатель слабости, а он уже взрослый. Он должен быть сильным. Позднее ему все-таки удалось поговорить с отцом, но как бы последний ни старался, до ребенка не доходило то, что он просто не может противоречить тому, кто выше его по статусу: мальчик упорно считал, что папа его разлюбил. Но это длилось не долго, и все-таки ребенок понял, что у отца, вероятно, не было другого выхода. Он вновь из раза в раз вспоминал, как папа относился к нему, когда они еще жили вместе, и твердо решил для себя — любит, абсолютно точно и безумно сильно. С этого момента для его воспитания использовался метод исключительно кнута: за каждую оплошность его ругали так, будто по его вине произошла катастрофа вселенских масштабов. Но мальчик не мог учиться наравне со всеми: стрельба ему давалась хуже других — не доставало меткости, и мишени виделись слегка размытыми; рукопашный бой тоже — он так и не сумел победить ни одного из своих одноклассников. Но почему-то над его обучением все еще работали. Ему было двенадцать, когда он наконец увидел тридцатого ребенка. Он отличался от остальных: был выше, выглядел серьезнее и увереннее в себе и своих способностях и никогда не задерживал взгляд на ком-то дольше тридцати секунд. С его появлением многое изменилось: в частности, учителя рассказали, чему их обучают, что такое сектора и кому они принадлежат. А принадлежат они как раз тому человеку, что стоит за тридцатым. Новый ученик был на голову выше остальных: безупречно стрелял, искусно дрался, не задавал вопросов — словно идеальная машина для убийств, и его всегда ставили в пример остальным. Правда создавалось впечатление, что учителя где-то в глубине души боятся его: они давали сухие указания и не говорили ни слова больше, в то время как других детей, словно неучей, любили принизить, чтобы, как они сами говорили, «была мотивация стараться и становиться лучше остальных». Один из учителей рассказал, что все они учатся здесь потому, что их родители занимают не последнее место в секторе. Мальчик, несмотря на то, что не отличался физической силой и меткостью, был довольно смышленым: теперь, вспоминая родительские разговоры, которые он слышал краем уха и не придавал практически никакого значения, он понимал, что все они так или иначе касались деятельности Чистых. Что слово «поставки» означает прибытие наркотиков, что Отец — это вовсе не дедушка, которого он никогда не видел, а глава сектора. И знал, что когда-то тоже будет на месте своего папы. Спустя несколько месяцев им впервые привели связанных людей с мешками на головах. Детей вывели во двор и сказали каждому убить по одному: люди перед ними либо провинились в чем-то, либо принадлежали к другим секторам и по какой-то причине пытались провернуть что-то на территории Чистых. Это был первый раз, когда Джэхен убил человека. Потом его долго трясло и рвало от шока: картинка неестественно лежащего на земле тела, из которого бесконечно текла кровь, скапливаясь лужей на земле, никак не выходила из головы. Он пытался привыкнуть к виду бардовой жидкости, но каждый раз, когда ему приходилось вдыхать отвратительный запах, его буквально выворачивало: он не мог убивать с такой же легкостью, как его одноклассники, и если ему говорили застрелить больше одного человека — он не справлялся. Юно абсолютно точно не подходил для такой работы — как и говорил учитель: ни на что не способный мусор. Пока Джэхена рвало, за ним внимательно следила пара темно-карих, практически черных глаз, подмечая каждую слабость и так отстающего ото всех ученика. — Ты бесполезный, — услышав ледяной голос за спиной, Юно, заплаканный после рвоты, обернулся, — и отвратительный. Такой, как ты, не должен учиться со мной, — мальчик смотрел на него сверху вниз, как на обыкновенного таракана, которого собирается задавить. Джэхен не нашел, что ответить, лишь вытер рукавом слезы и рот и шумно шмыгнул носом. — Я дам тебе еще один шанс исправиться. Завтра, — тридцатый повернулся на носках дорогих туфель в противоположную сторону и сложил руки на груди. — Если не справишься, я расскажу Отцу. Всю ночь Юно не мог заснуть из-за волнения. Он понимал, что его снова заставят убивать, и явно не одного человека, и пытался морально подготовиться к этому, внушить себе, что вид крови не такой отвратительный, как ему кажется. Однако это не помогло, и с тем, что дал ему тридцатый, Джэхен не справился. Тот привел сразу четверых, и они с самого начала выглядели избитыми: их лица, полные кровоподтеков, исказились до безобразия, и даже этого хватило, чтобы Юно почувствовал рвотные позывы. Рука с пистолетом дрожала с такой силой, что Джэхен просто-напросто не мог прицелиться. Выстрел, еще один — оба мимо, и он делает последний, наконец попадая в цель. Видя, как неестественно откланяется назад голова убитого, Юно падает на колени, бросая оружие. Он слишком сильно переволновался, перенервничал, и теперь совершенно не может сконцентрироваться, чтобы сделать еще хоть что-нибудь и доказать свою полезность: ноги не держат, дрожат с сумасшедшей силой. — Мусор. Ты не заслуживаешь даже того, чтобы Отец пальцем пошевелил, — презрительно выплевывает тридцатый и разворачивается, чтобы уйти. Джэхен, втаптывая собственное достоинство в грязь, бросается ему в ноги и умоляет ничего не говорить главе: он знает из учительских рассказов, насколько это страшный человек, и примерно представляет, на что он способен. Юно не хочет, чтобы родители разочаровались в нем: он старается изо всех сил, заставляет себя делать то, на что не способен; периодически стирает пальцы в кровь от бессонных дней и ночей на стрельбище и бесконечно ходит в синяках от длительных тренировок на площадках для борьбы. Он касается штанины тридцатого дрожащими пальцами, и видит, как сильно лицо того искажается от отвращения. — Не смей прикасаться ко мне, ничтожество, — он освобождает ногу и с силой пинает Юно в грудь, отталкивая от себя как можно дальше. — С тобой и без Отца разберутся. Уже на следующий день Джэхена буквально выбрасывают из поместья, в котором он жил последние три года. Он уже смирился с тем, что ни на что не способен, и в глубине души понимал, что подобное рано или поздно случится. Зато теперь он как раньше сможет жить с мамой и папой. Возможно, спустя года у него даже получится забыть обо всем, что произошло в стенах этого дома. Только вот дома его встретили не радостные, любящие и счастливые родители, каких он запомнил у себя в голове, а два трупа с открытыми и совершенно пустыми глазами. Джэхен сразу бросился к ним, пытался растормошить, сделать так, чтобы они пришли в себя, но тела лишь лежали неподвижно, не подавая никаких признаков жизни. Он метался от отца к матери, пусть они и находились рядом друг с другом, и изо всех сил старался игнорировать огромную лужу крови. Юно сжимал ледяные руки мамы, которые некогда заботливо гладили его по щекам; держал их в своих и плакал навзрыд не в силах сдержать слезы — он даже не пытался сделать этого, и они бесконечным потоком текли из его глаз, стекая по щекам и падая на бледное лицо матери: Джэхен сразу же вытирал их пальцами. Он пытался звать их, даже понимая, что это бесполезно; слишком тяжело было поверить, что он остался абсолютно один. Что они больше не обнимут его, не поговорят, не потреплют нежно по голове. И он закричал: громко и с надрывом, раздирая горло истошным воплем. Внутренне в этот самый злосчастный день он умер вместе с ними. Он сидел на холодном полу рядом с ледяными телами собственных родителей, и понимал, что ему совершенно незачем жить. Глаза болели от слез, но Юно позволял соленым дорожкам течь, не предпринимая никаких попыток успокоить свою истерику. Как давно их убили? Мог ли он им помочь, если бы приехал раньше? Эти вопросы крутились в голове бесконечным цикличным потоком, и он не знал на них ответов. Зато прекрасно понимал, кто виновен во всем произошедшем. Злость разливалась по телу вместе с кровью — сильная, всепоглощающая, — и Джэхен поклялся отомстить. Не важно, сколько уйдет на это времени — год, два, десять лет или двадцать, он несомненно сделает так, чтобы человек, лишивший его всего, умер от руки того, кого когда-то называл мусором. И именно с этого момента смыслом его жизни стала месть. Юно прекрасно понимал, что в стрельбе и других типичных занятиях для мафии ему ничего не светит, и шесть долгих лет помимо интенсивных тренировок занимался компьютерами — он как-то раз увидел репортаж о хакерах и безумно заинтересовался этим делом, — пытаясь достичь хоть чего-то на хакерском поприще: он изучил все доступные для него материалы, перепробовал бесчисленное количество кодов и способов взлома. Его труды дали свои плоды: он смог красть ценную информацию и перепродавать ее людям из мафии. Некоторые даже пытались переманить его на свою сторону, но он отказывался, ожидая предложения от одного конкретного сектора. И в девятнадцать, наконец, добился того, чего хотел. Когда его представили тридцатому — теперь Джэхен знал его имя: Джонни, — тот совершенно его не узнал: Юно вытянулся, изменил прическу, обзавелся мышцами. Но самое важное, что в нем изменилось — взгляд. Теперь Джэхен не выглядел так, будто чего-то боится и вот-вот заплачет; он выглядел так, словно был абсолютно уверен в себе и своих силах, и уверенность эта не могла не подкупить. С Джонни они работали бок о бок — Юно сливал информацию, Енхо убирал цель, — и постепенно Джэхен сближался с ним. Медленными, максимально крохотными шажочками, но добивался того, чтобы между ними зародилось подобие доверия: Юно блестяще играл роль понимающего и поддерживающего друга, постоянно шутил и улыбался, пытаясь хоть как-то поднять настроение Джонни, у которого его, казалось бы, вообще не было. Во время каждого покушения на Отца Джэхен был тем, кто находился рядом с Енхо, всегда готовый протянуть руку помощи. Однако в этой утопии есть одно «но». Проблема заключалась в том, что у Джонни не было ни одного слабого места — ахиллесовой пяты, по которой Юно бы ударил. Казалось, что он вообще не имеет ни чувств, ни привязанностей, и именно это делало его практически неуязвимым: прекрасная физическая подготовка, блестящая меткость и полное отсутствие чувств делали его машиной для убийств, которой все нипочем. И только спустя еще семь лет Юно нашел по чему бить.