Sick Boy

      — И чем ты опять занимаешься?..       Чужие слова доносятся до Хосока сквозь вязкий, скрежещущий гул в ушах — он вздрагивает от неожиданности, задевает плечом что-то тяжелое сзади и, морщась от резкого грохота, поспешно заглушает мотор мотоцикла. Ему стоит больших усилий выпрямиться во весь рост в сыром полумраке тесного гаража — на секунду картинка перед глазами смазывается, и разум от усталости отказывается соображать.       — Я знаю, на самом деле ты довольно толковый парень, — продолжает низкий, хрипловатый голос за спиной. — Но в последнее время от твоего вида буквально сердце обливается кровью. Если все так продолжится, боюсь, наступит день, когда я узнаю, что тебя соскребали по частям с перекрестка. И кто только садится за руль в таком состоянии?       Хосок сам уже толком не помнит, какими молитвами ему удалось добраться до дома в целости и сохранности. Когда он сильно устает, то начинает водить бездумно, опирается на рефлексы и не всегда отдает себе отчет в происходящем — в защиту ему остается сказать только, что пару минут назад, пока его ноги еще не коснулись твердой земли, головокружение и тяжесть не были такими сильными. Но сейчас всё его тело — один сплошной очаг ноющей боли, а в голове такой туман, что Хосоку необходимо целых десять секунд, чтобы понять, что за человек перед ним — в это время мужчина лет пятидесяти с грубым лицом, в потертой кожаной куртке, подходит ближе, морщится, бесцеремонно щупает его лоб.       — Ты не пьян?       Хосок качает головой.       — Наркотики?..       — Я просто устал, — беспощадно задушив в себе приступ раздражения, он отвечает с трудом. Затем резко сбрасывает чужую руку и отстраняется. — У меня было много работы.       — Когда же до тебя наконец дойдёт, что так жить нельзя?! — мужчина злится и почти намеревается влепить ему затрещину, но в последний момент почему-то передумывает и просто сжимает пальцы в кулак. — Безмозглый кретин.       — Вы тоже получаете часть тех денег, которые я зарабатываю, вкалывая целыми сутками до потери пульса! — а Хосоку не хочется сдерживаться, у него внутри тугой комок из нервов, так что он резко дёргается вперед и почти снова задевает плечом высокую полку. — Не лезьте не в свое дело!       Мужчина сильно хмурится и качает головой, но в конце концов ему ничего больше не остается, только молча отступить, глядя в наполненные гневом и напряжением глаза напротив — он отворачивается с тяжелым вздохом и начинает заниматься своей машиной, стоящей рядом.       У этого человека Хосок уже около двух лет снимает квартиру на верхнем этаже старого кирпичного здания: тот предоставляет в его полное распоряжение не только всю жилплощадь размером почти в двадцать квадратных метров, но и место в своем гараже, специально для мотоцикла — пожалуй, самой дорогой для Хосока вещи, которую никак не хочется бросать на растерзание непогоде и уличным вандалам. Несмотря на грозный вид, складки морщин на широком лбу и огонек вечного недовольства в глазах-щёлках, в душе он добрый мужчина, который действительно заботится о своих жильцах и беспокоится, в какой-то степени, за их жизни — а Хосок, вечно замученный студент с неясным прошлым и даже ещё более неясным будущим, почему-то, волнует его особенно. Тот вполне отдаёт себе отчёт: он действительно многим обязан человеку перед собой, и эта мысль, после вызывающе-грубого поведения, влечет за собой приступ стыда — но Хосок не может ничего поделать с той частью своей сущности, которая хамски вырывается вперед во время душевного истощения и крушит, душит, мечет, напрочь заглушая любые протесты здравого смысла.       Он, разумеется, не злой, не неблагодарный и не гадкий — он просто очень сильно хочет спать.       — Правда, ты бы меня послушал, — слышит Хосок уже около выхода, и сердце вновь сжимается от того, сколько искреннего желания помочь в этих, казалось бы, небрежно брошенных словах. — Чем бы ты там ни занимался, из-за чего так страдаешь — прекрати. Подумай о себе. Иначе сам не успеешь понять, как в один роковой момент сделаешь неосторожный шаг и свалишься прямиком в могилу.       — Простите, — ему правда больше нечего сказать, и он выходит навстречу февральскому морозу с тяжелым чувством на душе.       Снаружи из оцепенения его вырывает какой-то отдаленный писк — Хосок только теперь вспоминает про телефон в своей руке и, что гораздо важнее, про то, что он, кажется, даже разговаривал по нему, пока хозяин гаража не отвлек его. На экране уже шесть минут имя Хёнвона, и только четыре из них, кажется, Хосок может восстановить в своей памяти — он приближает к уху динамик и снова морщится, потому что друг на том конце провода как раз уверенно приближается к пику своей ярости и одним своим недовольным ворчанием заставляет его очнуться от сонного оцепенения, по крайней мере, наполовину.       — Эй, ты там меня слушаешь вообще?! — остается только удивляться, как это так вышло, что Хосок вспоминает о разговоре только сейчас.       — Ааа… да, конечно, — отвечает на автомате. И в это же время продолжает идти по направлению к своему подъезду, пряча лицо за высоким воротником кожаной куртки.       — Так… о чём это я там?.. — короткая пауза, как оглушающий провал в реальности. — Точно!.. Все это еще куда ни шло! Но надо ли мне упоминать, что сегодня в универе от тебя опять было ни слуху ни духу? Ты вообще как диплом собираешься получать, гений? Или думаешь, все зачеты тебе за красивые глаза поставят? Или за твои кубики? У нас на курсе одни мужики в профессорах — им на твой пресс насрать, они всё-таки не пидоры. Я кроме нас с тобой на всей кафедре больше пидоров не знаю… — за этим следует многозначительная пауза, и Хосоку интересно, продолжит ли Хёнвон как-нибудь эту мысль, но тот не продолжает; в итоге он только вздыхает так тяжело, как будто вынужден делать ему нечеловеческое одолжение, и произносит почти по слогам: — Ну, так чего тебе от меня надо?       Несмотря на скверное расположение духа, мысль о том, что Хёнвон целых две минуты бранился в пустоту и только потом заметил, что его не слушают, веселит Хосока — на самом деле, он уже давно привык пропускать мимо ушей поток невнятных ругательств, которые его друг выплескивает, когда особенно раздражается, поэтому обращает внимание только на самую последнюю фразу. Всё-таки — теперь он отчетливо помнит об этом — ему просто необходимо убедить Хенвона помочь. Иначе упорная работа, на которую он убил все прошлые сутки, просто полетит ко всем чертям.       — Тебе не нужно делать ничего сложного. Я не виноват, что так получилось. От результата завтрашних переговоров будет зависеть, состоится субботний концерт или нет. Если что-то пойдет не так, мы снова понесем громадные убытки… по-твоему, хён этому обрадуется?       — Хён не обрадуется и в том случае, если нас с тобой выпрут из университета, — замечает Хенвон, и недовольство в его голосе мешается с растерянностью: — Я понятия не имею, что мне делать. Я на такое никогда не подписывался, я же просто ди-джей... А всякие организаторские проблемы — исключительно твоя забота. И почему ты сразу всё не устроил?       — Я никак не мог знать, что агентство запросит другие условия в последний момент… — Хосок нервно взъерошивает и без того растрепанные волосы. — Очень сложно добиться выступления хорошего артиста в таком… не слишком популярном заведении, как наше. Но если всё пройдет как надо, это позволит нам значительно поднять репутацию среди публики — а если образуется преданная аудитория, значит будут деньги на развитие и… на оплату долгов. Если снова ничего не получится, не только я потеряю работу… и ты, и даже хён — мы все окажемся в пролете, потому что средств на содержание «Серой лошади» нам больше никто не выделит, и останется только спустить её с молотка. Теперь, когда я доходчиво объяснил, ты понимаешь?       — Я… разумеется… — Хёнвон спотыкается на слове, потому что мысли об этом наверняка заставляют его спину потеть. — Проблема в том, что... ты должен понимать... я же обязательно всё испорчу. Тебе должно быть известно, я не особо могу… в переговоры.       — Я и не прошу тебя много говорить, — Хосок старается его успокоить. — Тебе всего-то и нужно будет встретить тех людей, усадить их на диван и предложить им чего-нибудь выпить… в общем, немного потянуть время. Я приду к трем часам после занятий и возьму на себя всё остальное.       — И почему именно сейчас тебе внезапно приспичило побыть примерным студентом?! — Хёнвон снова спешит вспылить, и слышно, как что-то гремит рядом с ним, с шелестом валится на пол.       Хосок останавливается и тяжело вздыхает — снова. Общение с людьми, на самом деле, составляет основную часть его работы — но именно потому у него никогда нет ни желания, ни сил подолгу разбираться с кем-либо за пределами должностных обязанностей, ведь капризы, желания, претензии людей, с которыми невольно приходится иметь дело ежедневно, и без того медленно, но верно ставят жирный крест на его нервной системе. Время от времени, как и сейчас, Хосоку страшно хочется рявкнуть «просто делай, как я сказал», но он вовремя понимает, что должен сдерживать себя и свою агрессию, которая начинает просыпаться слишком уж часто в последнее время. Даже если он может позволить себе разок повести себя грубо с человеком, у которого снимает квартиру… в конце концов, Хёнвон его лучший друг — как бы то ни было, этот вечно недовольный циник уже бесчисленное количество раз выручал его из такой задницы, что он достоин, по крайней мере, снисхождения. Все, что нужно — только уговорить его напрячься ещё раз.       — Послушай… в последнее время я и так прогулял слишком много занятий. Если завтра тоже не появлюсь, наверняка возникнут проблемы.       — А, к слову: можешь считать, что они у тебя уже есть, — Хёнвон резко о чем-то вспоминает и не может удержаться от усмешки. — Сегодня староста курса сказал, что собирается нажаловаться на тебя руководству. И если ты завтра не притащишь свой зад… вообще, кто знает, до чего ещё он способен опуститься. Со своей стороны, я бы правда посоветовал тебе с ним особо не связываться и притвориться пай-мальчиком хоть на недельку — сейчас, на самом деле, хорошее время взяться за ум, так что твое стремление... если подумать, вполне объяснимо.       — Ты что... боишься Кихёна?.. — Хосок хмурится и нервно щелкает пальцами — он с самого начала знал, что неприятностей стоит ждать именно от этого человека, но до последнего не предполагал, насколько далеко тот может зайти в своей вечной борьбе с беспорядком во время занятий и халатностью некоторых студентов.       — И с какой это стати мне его бояться?! Я не такой слабак, впрочем… Если честно, он меня довольно сильно напрягает, — Хёнвон отвечает резко и вдруг понижает голос: — Серьезно, должна быть какая-то причина, почему за все эти месяцы деспотизма ему до сих пор не набили морду. У меня у самого руки чесались сегодня, но ты понимаешь… нет, я не могу, это как-то не в моих правилах.       — Красивое личико?.. — Хосок замечает это скорее в шутку и слышит раздраженное шипение на другом конце провода.       — Помнишь, что я сказал тебе про пидоров? — Хёнвон намеренно давит на больное и снова злится. — В любом случае, я не в курсе твоих предпочтений, но лично у меня его вид не вызывает ничего, кроме трясучки. И я, почему-то, уверен, что у него наш — тоже. На самом деле… это просто его авторитет среди профессоров?.. думаю, да, в этом всё дело. А вообще, он просто похож на человека, от которого не стоит ждать ничего, кроме проблем, так что на твоём месте я бы всё же поостерегся.       Хосок пожимает плечами. На самом деле, каких-то конкретных причин, чтобы ненавидеть Кихёна, у него нет — впрочем, теплых чувств к нему он также не испытывает: за два года совместной учебы они едва перекинулись парой слов, и Хосок в принципе вспоминает о его существовании только в случаях, когда либо он сам, либо кто-то из его окружения получает очередной нагоняй за вызывающее поведение, академические задолженности или хромающую посещаемость. Ему не кажется, что отчаянная и даже довольно жестокая борьба Кихёна с беспорядком в университете — это что-то, заслуживающее осуждения, потому что, на самом деле, разве это не является его прямой обязанностью?.. Хосок знает, что никогда в жизни не согласится стать старостой только по той причине, что в таком случае он обязательно прогнется под грузом ответственности и закончит тем, что станет вести себя ничуть не лучше Кихёна просто потому, что не сможет не оправдывать ожиданий руководства. Суть этого противоречия заключается в том, что быть честным и, выполняя устав университета, идти против своих однокурсников, наказывая их за провинности — это лучший способ сосредоточить на себе всеобщую неприязнь и очутиться по другую сторону баррикад. А непростой характер Кихёна эту ситуацию только усугубляет.       Был момент, когда Хосок даже ловил себя на искреннем беспокойстве за старосту и за его душевное состояние в сложившемся положении. Однако вскоре он убедился, что самому Кихёну отношение окружающих совершенно до лампочки — гораздо важнее ему сохранять в своих руках власть и поддерживать пресловутый порядок, и даже в безнадежном, но гордом одиночестве он, кажется, чувствует себя вполне удовлетворенным.       — В общем, мне всё ясно, — Хёнвон наконец тянет обреченный вздох и соглашается. — Я сделаю, как ты просишь. Похоже, придется старательно изобразить из себя клоуна…       — Пригласи Чжухона, он может оказаться полезен.       — В любом случае, мы сделаем все, что сможем, — следующая за этим пауза сильно нагнетает. — Так что только попробуй не явиться завтра сразу после трёх! Иначе возьмешь гитару в зубы, сам будешь петь, плюс еще играть на барабанах одновременно. Сольный оркестр Шин Хосока, только у нас, только один вечер — кто же такое пропустит?       Хосок улыбается совершенно искренне и чувствует громадное облегчение: часть тяжёлого груза, давящего изнутри и не дающего выдохнуть как следует вот уже несколько часов подряд без остановки, испаряется.       — Спасибо. Я твой должник.       В приподнятом настроении он заходит в подъезд, с неожиданной для себя легкостью поднимается на последний этаж и уверенно идет к двери, ни на что вокруг не обращая внимания: в голове мысли только о том, чтобы попасть в квартиру, завалиться на кровать и проспать крепким сном часов двенадцать, не меньше — и очнуться как раз к началу занятий. Из приятной задумчивости его выводит чей-то негромкий кашель за спиной — Хосок дергается и резко смотрит через плечо, затем дергается еще сильнее и налетает затылком на угол. Несколько секунд он пытается убедить себя, что добраться до родной кровати ему всё-таки не удалось, и он провалился в сон где-то на лестнице — потому что более логичных объяснений увиденному найти не удаётся.       — Ну и долго же тебя носит, — голос холодный, недовольный — даже, можно сказать, возмущённый. — Мы уже замучились тут торчать.       Кихён, как всегда, одинаковый: на нём белая рубашка, прямые штаны со стрелками, идеально выглаженное пальто и шарф — во всех чертах его внешности этот неукоснительный порядок, от которого даже глаза слепит; сами черты его лица прямые, как из камня выточенные, взгляд пустой и холодный, а губы сжаты в тонкую линию. У него в руках большая папка, и Хосок мгновенно настораживается, увидев её — он ещё не понимает, зачем это, и не успевает понять, потому что отмечает ещё одну деталь. Кихён говорит «мы» не потому, что у него что-то не в порядке с головой — он имеет в виду себя и огромного белого кота, который сидит рядом на подоконнике и, издавая звуки карманного атомного реактора, трется о его руку своей квадратной головой. Хосок искренне ненавидит это вездесущее животное, которое ведет себя настолько по-хозяйски, как будто живет в этом доме с самого его основания — и он бы даже не удивился, окажись все действительно так, потому что иногда ему хочется поверить со всей серьезностью, что это вовсе никакой не кот, а бессмертная демоническая сущность, которую невозможно уничтожить ничем: его не берут ни стаи снующих по двору собак, ни отрава, которую стабильно рассыпают местные противники уличных животных, ни даже самостоятельные попытки Хосока как-то справится с этим мохнатым ублюдком, который упрямо ставит целью своей жизни кидаться на него каждое утро с подоконника и с завидным постоянством гадить ему под дверь.       Тот факт, что мерзкий кот, который знатно потрепал нервы каждому жителю в доме и не был вышвырнут на холод только благодаря пресловутой доброте все того же хозяина квартиры Хосока, так спокойно и без всякой агрессии ластится к человеку и даже расслабляется в его присутствии, добавляет что-то устрашающее — к образу Кихёна, разумеется, так что Хосок, который всего пару минут назад посмеялся над Хёнвоном, сам ощутимо напрягается в присутствии старосты. Объяснять причину своего внезапного появления Кихён не спешит: он гладит кота, словно нарочно нагнетает атмосферу, смотрит на Хосока исподлобья и почему-то улыбается. Очевидно, что его почти распирает от внутреннего ликования.       — Что ты здесь делаешь? — Хосок скоро не выдерживает — его голос против воли звучит с надрывом, очень резко, но Кихён даже не сразу поднимает голову. — Откуда ты знаешь, где я живу?..       — Я всё знаю, мне положено, — пожимает плечами, жестом отправляет кота прочь (и тот действительно ныряет в лестничный пролет, растворяясь в сумраке), затем отходит от подоконника на несколько шагов. — Слушай вот что. Сейчас ты дергаешься и строишь недовольное лицо, но вообще-то, тебе следует ощутить себя до крайности благодарным, когда ты узнаешь, зачем я на самом деле пришел. У меня ведь полно всяких разных дел — и чем тащиться на другой конец города, я бы лучше занялся ими… Но нет, я честно пытаюсь быть ответственным, как хороший староста, и от чистого сердца хочу помогать своим однокурсникам — это настоящая причина, почему я здесь.       — И? — у Хосока начинает лопаться терпение — он, конечно, не забывает, насколько устал, и эти оды самовосхваления ничуть его не трогают.       — Вот, это тебе, — Кихён протягивает ему ту самую папку и сразу объясняет, поймав на себе растерянный взгляд: — Это проектное задание, которое нужно сделать до завтра. Ты не получил его, потому что тебя не было, когда их выдавали, но… ты же не хочешь из-за этого лишиться оценки?.. Конечно, кто-то должен был передать тебе материалы, чтобы не возникло никаких проблем — я решил, что вполне могу это сделать. Ты рад?       Несколько секунд Хосок тупо смотрит на картонный сверток, пропуская услышанное сквозь туман в собственной голове и усиленно соображая, после чего в мыслях у него как будто что-то громко щёлкает — он поднимает голову, а Кихён даже не думает отвести взгляд; в его глазах, можно поклясться, что-то загорается, от чего внутри сам собой образуется тугой, липкий комок, и ярость подкатывает к горлу, туманя и без того уже помутившийся разум.       — Разве их выдавали не неделю назад? — голос еще напряжённей, ещё острее — воздух дрожит, трескается, но Кихён по-прежнему спокоен и прям, как изваяние. — Почему только сейчас…       — Не моя вина, что ты не смог забрать их раньше, — тот только пожимает плечами, и Хосок не может понять, действительно ли за этим жестом скрывается издевательская усмешка или же ему так только кажется. — Я пришел точно, как смог.       «Лучше бы вообще не приходил», — злобно цедит он про себя, когда понимает, что мог бы взять проектные материалы на следующий день и спокойно разобраться с ними на выходных — это не такой большой срок для столь объемной работы, но в любом случае — спасение его сил и нервов. А теперь, похоже, придется снова не спать всю ночь — Хосок заранее чувствует, что просто не выдержит этого — только затем, чтобы ему поставили этот чертов зачет. Он понимает (и Кихён, должно быть, тоже), что если оценка за проект будет неудовлетворительной — его могут просто не допустить к семестровому экзамену. А что последует за этим, долго гадать не приходится.       — Это, разумеется, сложная задача, — продолжает Кихён, старательно изображая понимание. — Но я уверен, что ты справишься. Ты же умный парень, да?       Хосок уже готов забыть про всё, что он думал об этом человеке всего каких-то пять минут назад: еще никогда в жизни ему не хотелось свернуть кому-то шею так сильно; но он не может сделать этого — как и Хёнвон не смог утром дать волю своей злобе. Но Хёнвон вынужден держать себя в руках потому, что он, мягко говоря, не громила — скорее совсем наоборот, и размахивать кулаками ему вряд ли когда-либо приходилось. У Хосока же силы как раз хоть отбавляй, можно больших дел наделать, если захотеть, и, пожалуй, именно по этой причине он убежденный пацифист, которого с детства учили распускать руки только в случае самозащиты. Как бы то ни было, он никак не может навредить Кихёну — только разозлиться и послать его ко всем чертям.       — Если закончил, можешь проваливать, — Хосок резко отворачивается, до дрожи в кулаках сжимает в руке злосчастный конверт — как будто надеется, что может спрятать в нём всю свою злость и отвести её подальше от сердца.       — Знаешь, меня просто тошнит от людей вроде тебя.       Он слышит очень отдаленно этот шепот сквозь зубы, но всё же звучащий достаточно громко — Хосок не понимает, что именно так бесит его, просто внутри что-то лопается, по телу разлетаются искры, кипятящие кровь: на мгновение рассудок дает сбой и отключается — злоба бесконтрольно выплескивается наружу, переполняя чашу терпения, в глазах снова становится мутно. Хосок не может сказать себе, почему же в последний момент он всё-таки решает не портить красивое личико Кихёна, несмотря на сильное желание — его кулак свистит в нескольких миллиметрах от него и ударяется об стену с таким грохотом, что по подъезду разносится гулкое эхо. Это действительно первый раз, когда каменная маска невозмутимости Кихёна на какое-то мгновение искажается: его глаза вспыхивают испугом, расширяются, лицо бледнеет. Но проходит всего секунда — и он снова расслабляется, смотрит прямо, собирая остатки потерянного самообладания, и после этого Хосоку почему-то становится не по себе. Он стоит как идиот, нависая над ним с горящими от злобы глазами, почти прижимает к холодной стенке: так близко, что может чувствовать на щеке чужое, чуть сбившееся с ритма, дыхание — но вместо того, чтобы испугаться, смутиться, попытаться оттолкнуть или освободиться, Кихён ни с того ни с сего встает на цыпочки и шумно втягивает воздух рядом с его лицом. Такое поведение сбивает с толку, мягко говоря, и Хосок сам дёргается назад — Кихён выворачивается так быстро, что тот и не успевает опомниться, а староста уже стоит у него за спиной, морщась от отвращения.       — От тебя так и несет дешевым куревом, — объясняет он, как ни в чем не бывало. — Ну и мерзость. Тебе правда нравятся такие вещи?..       Хосок уже пару лет не курит сам, но из-за работы ему приходится часами терпеть общество всяких разных людей, многие из которых ведут довольно отвратительный образ жизни — должно быть, его куртка просто пропиталась табачным дымом, пока он беседовал с каким-нибудь заядлым курильщиком или просто стоял около клуба. Но объяснить это он не успевает, потому что Кихён продолжает говорить:       — «Пьяная вишня», да? Судя по твоему виду, готов поспорить, что ты провел там немало времени. Ну и ну. Разве так можно? — он снова не дает вставить ни слова, задумывается на секунду и прикладывает ладонь ко рту. — Слушай, я только что понял, что забыл кое-что. Верни мне свой проект на секунду, я кое-что доделаю и быстро отдам.       Хосок в замешательстве протягивает ему папку, гонит прочь предательскую мысль развернуться, броситься в свою квартиру, запереть её на замок и забыть всё, что только что произошло — затем с недоумением наблюдает за тем, как Кихён отходит к окну, пряча что-то в ладони. В это время он задумывается о последних словах старосты: название «Пьяная вишня» носит самый знаменитый в студенческой среде района ночной клуб, который славится не только дешевыми удовольствиями, но и криминальными слухами: туда стекаются все любители ночной жизни, по разным причинам, и каждый находит себе развлечение по степени распущенности и толщине кошелька. Даже если какой-то студент из их университета ни разу не бывал там (во что, впрочем, довольно трудно поверить), он обязательно хоть что-нибудь слышал об этом месте — Хосоку кажется, именно поэтому Кихён, который вряд ли хорошо знаком с темной стороной молодежной жизни, сразу именно о нём подумал.       Однако он уже так не уверен в этом, когда тот возвращается и, вернув ему проект, добавляет как бы невзначай:       — На самом деле, я бы посоветовал тебе хорошенько задуматься о том, чтобы больше не приходить в это место, — Кихён делает паузу и понижает голос, осторожно приближаясь к его уху: — Я слышал, буквально вчера оттуда пару человек вынесли вперед ногами… Предупреждаю на всякий случай, ты мог об этом и не знать.       Сам Хосок, конечно, в «Пьяной вишне» не был уже давно: он не любит кормить кошельки конкурентов — но его постоянно сопровождает уверенность в том, что слухи о происшествиях, тем более таких значительных, и если они имеют место в популярных заведениях, распространяются среди определенных кругов довольно стремительно — но он не слышал, ни вчера, ни сегодня ни о каких трупах, хотя достаточно много общался с людьми, которые должны быть в курсе происходящего. Но зачем Кихёну лгать?.. Разве у него есть причины как-то запугивать его? Он ведь всё-таки не может говорить просто так подобные вещи.       — Я очень надеюсь увидеть тебя завтра на занятиях, — Кихён наверняка замечает замешательство на лице Хосока, но никак на это не реагирует и, вежливо наклонив голову напоследок, стремительно исчезает на лестнице.       Так просто, будто сейчас и не было ничего необычного.       Еще некоторое время Хосок стоит неподвижно, стараясь ухватиться за странное, напряженное чувство, пронзившее его за мгновение до того, как Кихён ушел — оно не исчезает даже спустя минуту, повисает в тяжелом воздухе стальными нитями, врезающимися в разум, не дает расслабиться и отпустить из памяти минувший разговор.       Ключ в замке щелкает со скрипом, и дверь распахивается слишком резко. Хосок замирает на пороге квартиры, которая, на самом деле, представляет собой короткий коридор с дверью в ванную и одну большую комнату, соединяющую в себе функции кухни, гостиной и спальни. Тусклые лучи зимнего солнца проходят сквозь широкие окна и слепят ему глаза, вокруг стоит почти гробовая тишина, и в ней слышно, как беспорядочно мечутся в голове мысли — сон почему-то рукой снимает, и Хосок уже не может думать ни о чём, кроме этой странной встречи на лестничной площадке. В конце концов, он не выдерживает и достает из кармана телефон, нажимает на последний контакт и ждет, не задумываясь о том, что будет дальше:       — Ну и какого хрена тебе опять надо? — голос у Хёнвона ещё злее и напряженнее, чем до этого, и Хосок чувствует, что друг готов проломить ему башку даже на расстоянии, но не сильно заботится об этом.       — Я просто хотел узнать у тебя кое-что, — он говорит быстро и, лишь бы не дать Хёнвону возмутиться, тут же объясняет: — Ты не слышал, насчет «Пьяной вишни?» Это правда, что вчера там кто-то умер?..       На линии повисает долгая, звенящая тишина. Хосок с готовностью ждет, что друг обрушится на него с целой чередой ругательств из-за того, что тот донимает его из-за всякой ерунды, но вместо этого он слышит до ужаса спокойный, тихий и даже ошарашенный шёпот:       — Откуда ты это знаешь?..       — Я… просто услышал, — Хосок не знает, почему лжет с самого начала: может, из-за того, что правда звучит до того дико, что поверить в неё гораздо труднее. — Неважно, я просто хочу знать, так это или нет.       — Такое было, — Хёнвон действительно соглашается и сразу же добавляет: — Но ты хоть знаешь, что я ещё слышал? Насколько мне известно, старику Бокджу весь вчерашний вечер пришлось в срочном порядке отваливать крупные суммы разным людям, чтобы эта информация осела лишь в умах посвященных — в итоге, про инцидент знают очень немногие… наверное, только те, кто был там в тот вечер… и практически никто из наших. А я такой осведомленный только потому, что прошлым утром случайно подслушал разговор Хёну-хёна с его старшим братом…       — Подслушал?..       — Я же говорю, случайно! — Хёнвон мгновенно ополчается и наверняка даже взмахивает руками. — Он… в смысле его брат, пришел, чтобы разобраться с делами и ненароком обмолвился об этом случае, а я как раз стоял за дверью, потому что хотел обсудить с хёном кое-какой вопрос касательно моей зарплаты… впрочем, какое тебе дело?! Проблема в том, что ты не должен ничего знать, у тебя не было возможности прознать про задушенные в корне слухи, но ты всё-таки знаешь... Неужели хён сам сказал тебе? Если это так, тогда я чувствую себя ущемленным!       — Неважно, — Хосок вздыхает и предпочитает отмахнуться. — Я понял.       У него нет ни малейшего желания как-то объясняться с Хёнвоном — быстро попрощавшись, он нажимает на отбой и отключает звук. Забытая усталость возвращается, накатывает волной, но напряжение всё ещё не уходит — из коридора оно проникает в квартиру, и железные нити окутывают Хосока снаружи и изнутри, заставляют его прокрутить в голове их разговор с Кихёном ещё раз, отметить мысленно каждую странную деталь: его поведение, манеры, слова. Что вообще всё это может значить? Откуда такой человек, как Кихён, явно далекий от черных дел владельцев «Пьяной вишни» и всех им подобных, может знать то, что даже ему неизвестно — тому, кто варится в этом дерьме уже несколько лет? Кто он, черт возьми, вообще такой?       Напряжение только усиливается, когда Хосок находит в папке с проектом, заложенную между листами, пачку дорогих американских сигарет.