Sick Boy

      Удачный шанс отомстить Кихёну подворачивается под руку довольно скоро.       Для начала, Хосок всё-таки умудряется не вылететь из университета: нечеловеческими усилиями он заканчивает проект за десять часов; ещё три уходит на сон, что позволяет ему успеть к середине занятий и сдать всё в срок. Этого оказывается достаточно, чтобы Кихён передумал писать жалобу и оставил его в покое, во всяком случае, до очередного серьезного проступка. Хосок чувствует себя просто отвратительно, шатается как восставший коматозник и практически спит на ходу, но его ярость из-за поступка старосты слегка ослабевает — он хочет спокойно поговорить с ним, но понимает, что слишком измотан для этого, и поэтому, в конце концов, проводит весь день, лежа на столе и стараясь не слушать раздражающее жужжание Хёнвона над ухом, который очень не вовремя проявляет несвойственное ему любопытство.       — Я начинаю серьезно подозревать, будто ты чего-то мне недоговариваешь, — его голос натягивается до скрежета, как испорченная струна: он вообще ненавидит быть не в курсе чего-то, вероятно потому, что это заставляет его чувствовать себя дураком. — В последнее время тебя много носит чёрт знает где.       — Что значит… чёрт знает где? — Хосоку лень даже шевелить головой, и он бурчит в стол. — Я работаю ради нашего общего благополучия, так что не болтай ерунды. Из-за того, что ты приходишь на работу реже, чем я… а даже когда приходишь, торчишь весь день за музыкальной установкой и ничего вокруг себя не замечаешь… я думаю, ты даже толком не понимаешь, в чём состоят мои обязанности.       — Иногда у меня чувство, будто ты сам без понятия, поэтому и берешься за всё подряд, — Хосок даже не обращает внимания на то, какая глубокая тень падает на лицо Хёнвона, когда тот отходит, чтобы вернуться на своё место и добавить уже оттуда: — Всякий раз, когда ты себя так загоняешь, с тобой просто невозможно разговаривать.       Хосок ничего не отвечает и продолжает лежать в прежней позе — его взгляд из-под полуопущенных век прочно прикован к сидящему через несколько столов Кихёну, который что-то увлеченно записывает в толстой тетради; с самого утра настойчиво одолевают мысли о нём: Хосок пытается придумать разумные объяснения тому, что так взволновало его днём ранее, он перебирает самые удивительные и безумные теории того, как до Кихёна могли дойти тёмные, скрытые от чужих ушей слухи, и причины, заставившие ими поделиться. Хосок всё утро думает о том, что должен подойти и прямо спросить у него об этом, но так и не находит в себе достаточных сил — и в конце концов решает, что возможность ему ещё представится, как-нибудь в другой раз.       Но на следующий день завести беседу тоже не выходит, потому что в университет приезжает какая-то комиссия — Кихён тут же становится страшно занят и куда-то пропадает во время перерывов, а после занятий он исчезает даже быстрее, чем Хосок успевает опомниться.       На третий день Кихён в университете не появляется вообще.       Событие, мягко говоря, неслыханное: никто не может вспомнить, когда в последний раз место за первым столом у окна пустовало — Кихён никогда не позволяет себе пропускать ни минуты занятий, он не опаздывает, чего уж говорить о том, чтобы отсутствовать целый день. Однокурсники всерьез начинают предполагать, что старосту сбила машина, или он провалился в какую-нибудь дорожную яму, или на него с крыши свалился большой кирпич. Хосока раздражают подобные шуточки, но он и не волнуется — скорее, вообще не думает о причинах. В конце концов, мало ли что может быть.       Но Кихёна нет и следующие два дня — а это уже не может не настораживать.       — Вы не знаете, что с ним?.. — горбатый и ссохшийся преподаватель по философии смотрит сквозь стекла очков на скучающие лица студентов, но не встречает среди них никакого отклика.       В аудитории звенящая тишина: никто не общается с Кихёном, и ни у кого нет его контактов; да и вряд ли кому-то вообще есть особое дело до состояния старосты — кто-нибудь, возможно, и станет волноваться, только если окажется, что он лежит где-нибудь при смерти — да и то, это будет простое человеческое сострадание, но никак не товарищеское чувство по отношению к одногруппнику. В такие моменты наличие глубокой пропасти между Кихёном и остальными студентами становится явным и очевидным, это порождает неловкость: все переглядываются, затем смотрят отстраненно и стараются думать о своем.       Во время следующего перерыва заходит другой профессор — он доносит до всех новость, что Кихён отсутствует по причине сильной болезни и, скорее всего, не сможет появляться на занятиях ещё какое-то время. После этих слов все вдруг вспоминают, что он всё-таки не робот, не совершенен и тоже подвержен простым человеческим слабостям — затем расслабляются и снова выкидывают всякие мысли о нём из головы, но только Хосок не может: потому, что теперь их что-то… связывает?.. Стальные нити, которые все ещё врезаются под кожу всякий раз, когда он вспоминает лестничную площадку, непроницаемое лицо, даже дыхание на своей щеке… Хосок не может не думать. И это уже сейчас беспокоит его.       — Однако, — профессор никуда не уходит, он встает в начале аудитории, сложив руки на груди, и принимает максимально серьезное выражение лица: — Дело в том, что при подобном раскладе возникает одна проблема. Нужно заполнить ежемесячную ведомость: обычно староста занимается этим — но раз уж его нет, это значит, что потрудиться придется кому-то из вас. Закончить нужно до послезавтра, и это очень важно — из-за комиссии, теперь нам приходится вести строгий учёт посещаемости, реального количества учебных часов и результатов еженедельных тестов на каждом курсе.       — Есть желающие?.. — престарелый профессор за кафедрой щурится, поочередно заглядывая в лица студентов, но все старательно прячут взгляды — попробуй найти идиота, который согласится тратить на что-то подобное своё свободное время!       Хосок тоже один из тех, кто изо всех сил стремится не привлекать к себе внимание, чтобы ненароком не стать тем самым «счастливчиком»: у него полно проблем и обязанностей без этого — но тут его что-то дёргает, тлеющие угли полузабытой ярости вновь искрятся и вспыхивают где-то в груди, а в разум врывается будоражащая мысль; он даже не позволяет себе толком обдумать её, просто глупая обида берет верх над благоразумием, и Хосок говорит громко, обращаясь к профессору:       — Почему кто-то из нас обязан заниматься этим, если заполнение ведомости так или иначе является частью личной ответственности старосты?.. — непонятно, откуда в нём берется подобное злорадство: Хосок ощущает взволнованный трепет всем телом и в то же время — липкое отвращение к самому себе, когда понимает, что не в силах перебороть эту желчь. — Неважно, в университете или дома, но именно ему положено с этим разбираться, и я уверен, что Кихён не болен настолько, чтобы быть не в состоянии выполнять свою работу как следует. Пусть кто-нибудь просто передаст ему ведомость и все необходимые бумаги.       — Я же всё равно не заставлю никого из вас взяться за это?.. — мужчина тяжело вздыхает и качает головой. Затем его густые брови навешиваются на глаза: — Впрочем, я вам и не доверяю.       Профессор подходит к пустому столу Кихёна и небрежно бросает на него толстую папку — а все вокруг по-прежнему старательно делают вид, что не имеют к происходящему ни малейшего отношения.       — Мне абсолютно без разницы, кто и каким образом всё сделает, — продолжает он, разворачиваясь к двери. — Но послезавтра заполненная ведомость должна быть у меня на столе, и это единственное, что имеет значение. Если её не будет… в таком случае, соответствующее наказание получит не только староста, но и все вы. Так что я бы попросил вас не демонстрировать лишний раз свою халатность и с умом разрешить это дело.       Возмущенный шепот заглушается громким хлопком двери — следом наступает гнетущая тишина, и в ней Хосок отчетливо слышит, как кровь стучит у него в висках. Ну и зачем он это сказал?.. Только его вина в том, что всё так обернулось: ему неприятно от мысли об этом — он знает, что не должен был уподобляться Кихёну и отплачивать той же монетой хотя бы из сочувствия к его болезни, но ему не удается вовремя опомниться и взять над собой контроль — снова. Да что же такое? Больше похоже на поступок обиженного ребёнка, чем взрослого рассудительного человека.       Однако другие студенты не кажутся раздраженными или расстроенными. Наоборот, они быстро расслабляются, в их взглядах проскальзывает облегчение — как бы то ни было, при таком раскладе событий Кихён всё равно остается крайним, и именно ему придется отдуваться, если что-то пойдет не так. Некоторые даже готовы сказать Хосоку искреннее спасибо за то, что благодаря нему всё именно так разрешилось, но надо ли говорить, что он сам от этого чувствует себя ничуть не лучше?       — Из-за недавней проверки все вокруг на взводе, и вам сейчас проблемы точно не нужны, ребятки, — профессор за кафедрой вздыхает и качает головой, косо поглядывая на одиноко лежащую папку. — Всё-таки, если вы точно решили откреститься от ответственности и отнести бумаги Кихёну домой, вам следует хотя бы выбрать человека, который это сделает.       — Хосок-ши предложил такой вариант, поэтому пусть он и отдувается, — слышно с последней парты, и все априори принимают такой расклад, иначе и быть не может.       — Ну, значит, решили, — старик беззубо улыбается и отворачивается к доске; наконец-то он может закрыть все отвлеченные темы, чтобы приступить к началу занятия. — Итак, если с организационной частью мы на сегодня покончили, давайте приступим к…       «Это что, мгновенная карма такая?..» — Хосок пропускает мимо ушей следующие полчаса лекции, потому что активно занимается самобичеванием и тонет, как в трясине, в своих навязчивых раздумьях. Никакой работы на вечер у него не предвидится — но от этого становится обидно вдвойне. От мысли, что наверняка придется потратить большую часть своего заслуженного выходного на поездку черт знает куда, поиск нужного дома и квартиры, а в придачу к этому, скорее всего, терпеть кислый вид и недовольство Кихёна, волнами накатывают злость и уныние. Лишь одна мысль кое-как успокаивает: теперь-то удачная возможность задать нужный вопрос точно представится — впрочем, не то что бы это сильно исправляет ситуацию.       — Ну ты молодец, конечно, — пыхтит Хёнвон во время перерыва, издевательски усмехаясь. Фиаско друга отчего-то вызывает в нём неприличную дозу внутреннего ликования. — Целиком взял на себя всеобщую ответственность, какое поразительное благородство.       — Ох, тебе стоит быть осторожным, — совсем рядом раздается голос девушки, имя которой Хосок, ввиду своего нечастого посещения занятий, постоянно забывает — но он никогда не забудет резкий запах её духов и наглость, с которой она вешается ему на плечо. — Мало ли что может тебя ждать.       — О чём ты говоришь? — с другой стороны выскакивает вторая, не менее бесцеремонная девица, но от неё хотя бы пахнет приятно.       — Кто знает, — первая встает на цыпочки, смело приближается к уху Хосока, и тот невольно морщится, но продолжает стоять неподвижно. — Кихён-ши — довольно своеобразный человек, и я не удивлюсь, если он живет в каком-нибудь жутком месте.       — Мне представляется квадратное, идеально стерильное помещение, как какой-нибудь изолятор, и рядом, на пару десятков метров вокруг — ни одного живого человека.       — По описанию больше на морг похоже.       Громкий смех разрывает аудиторию, следом кто-то ещё подключается к разговору, и дождём начинают сыпаться новые, не менее изощренные, предположения — Хосок улавливает момент, когда ему удается освободиться от цепкого захвата с двух сторон и, взяв со стола злосчастную папку, вдоль стены двинуться в сторону выхода. Вот только в нескольких шагах от двери на его пути возникает другая одногруппница: у неё странно горят глаза и на губах легкая, почти невесомая усмешка.       — На самом деле, у нас у всех есть куда более значительный повод для опасения, — девушка говорит не слишком громко, но и не достаточно тихо для того, чтобы её слова можно было принять за большую тайну: — По универу как-то ползли мерзкие слухи… о том, что у Кихена могут быть слегка специфичные вкусы касательно… впрочем, ладно, чего это я, скажу прямо: есть небезосновательное предположение, что в некотором весьма очевидном, если ты понимаешь, смысле его гораздо сильнее интересуют парни, нежели девушки, и мой долг предупредить тебя, чтобы ты был с этим осторожен и, ну ты понимаешь… берег свои самые сокровенные места, когда вы останетесь наедине.       Хосок не может назвать конкретную причину, почему именно в то мгновение в нём пробивается и нарастает тягучее отвращение ко всему вокруг; смех и разговоры начинают давить на мозги, а усмешка на бледном, пустом лице впереди — бесит особенно сильно, поэтому он молча делает шаг в сторону и выскакивает в коридор, чтобы не позволить себе сказать ничего лишнего. О самих словах этой девушки он задумывается уже позже, когда остается один, и ему становится интересно, насколько беспочвенны подобные слухи — но всё же он не думает об этом слишком много, потому что, в сущности, сейчас это не имеет для него никакого значения.       Узнав нужный адрес и получив дополнительные инструкции у профессора, Хосок кое-как возвращается к состоянию душевного равновесия — затем, уже снаружи, стоя посередине пустой улицы, он наконец признает, что игнорировать очевидную дисгармонию внутри себя для него становится практически невозможно. В конце концов, его неизбежно терзает чувство вины.

***

      Как выясняется, несмотря на все громкие вопли про «другой конец города», Кихён живет не слишком далеко от университета, а к дому Хосока — ещё ближе. Но проблема заключается в том, что поиски по нужному адресу приводят к самой окраине района, ещё и в какие-то безумные дебри переулков, минутах в двадцати пешком от ближайшей станции метро; но Хосок ещё дольше мучается с навигатором, плутая от одной узкой улочки к другой. В конце концов, ему остается только расспрашивать прохожих, которые и сами, похоже, не очень-то хорошо ориентируются в местных хитросплетениях, так что это не приносит особого результата. Теряясь в бетонных лабиринтах и уже сотню раз успевая о многом пожалеть, он сыплет тысячу изощренных проклятий — в то же время ему становится страшно интересно, как вообще Кихёна могло занести в подобную глушь; он злится на себя, на него, и на безмозглых застройщиков, которым когда-то пришло в голову таким идиотским образом возводить жилые кварталы.       Наконец, спустя примерно час мучительных поисков, Хосок кое-как попадает в нужный ему переулок, но вместо того, чтобы сразу броситься в подъезд и побыстрее со всем разобраться, почему-то останавливается посреди детской площадки и не замечает, как начинает изумленно оглядываться вокруг. В голове всплывают все утренние шутки про «идеальную стерильность», и он усмехается: кругом не пахнет даже средненькой чистотой. Воздух тяжелый, как будто пропитанный вязким дымом, стены домов серые и обклеены пожелтевшими бумажными листовками, под ногами только замерзшая грязь и мусор — вокруг тихо, как на кладбище, а один из соседних домов выглядит заброшенным и настолько древним, что, кажется, вот-вот сложится пополам. На самой площадке только невысокая горка, кособокая карусель и ржавые железные столбы — атмосфера, в общем, максимально гнетущая, и жизнь в таком месте едва ли способна доставить большое удовольствие.       Внутри подъезда дела обстоят не намного лучше: всё пропитано запахом мороза и гнили, стены напрочь исписаны маркерами и ободраны, на потолке жженные пятна. Освещение не работает, и Хосоку приходится передвигаться практически на ощупь по скользкой лестнице — он поднимается на четвертый этаж и оказывается в длинном, узком коридоре, где по обеим сторонам от него сплошные двери, и все одинаковые: черные с разводами. Если бы Кихён не был достаточно предусмотрителен и не повесил снаружи табличку с номером квартиры, то отыскать нужную с первого раза было бы практически невозможно.       Хосок стоит где-то с полминуты напротив, не решаясь нажать на звонок — он сам не знает, почему на это требуется так много времени, но в конце концов собирается с силами и делает решительный рывок. Раздается резкий звон, который сильно ударяет в уши, а за ним всё проваливается в глубокую тишину, которая продолжается ещё секунд двадцать. Хосок чувствует себя крайне неуютно и мнется на месте — он уже почти успевает решить, что в квартире никого нет, когда слышит шаги за дверью, щелчок замка и, совершенно отчетливо, — недовольное бурчание.       Похоже, у Кихёна отсутствует привычка смотреть в глазок перед тем, как открывать дверь, потому что он впадает в долгое оцепенение, когда нос к носу сталкивается с Хосоком на пороге, смотрит на него круглым и растерянным взглядом, затем резко встряхивает головой, как будто пытается прогнать навязчивое наваждение. Сам Хосок, к своему собственному изумлению, оказывается ошарашен ничуть не меньше, глядя на хозяина квартиры: он никак не ожидает увидеть его в таком состоянии — наверное, первые несколько мгновений, даже не вполне узнает.       Не нужно долго присматриваться, чтобы понять, по какой причине Кихён всё-таки вынужден пропускать университет, несмотря на свою идеальную исполнительность: вид у него просто ужасный, и это даже несмотря на то, что нижняя часть его лица закрыта медицинской маской. Зато хорошо видно красные, явно опухшие глаза, открытый лоб, кажущийся слишком бледным и неуложенные волосы, которые торчат во все стороны так, словно Кихён только что поднял голову с подушки. Он одет в широкую толстовку грязно-серого цвета, мешковатые штаны и шерстяные носки, вся его фигура какая-то усталая, сгорбленная, даже руки висят по сторонам туловища обессилено, словно плети.       Хосоку становится неловко от свалившейся на голову мысли, что он только что без разрешения ворвался в чужое личное пространство и увидел что-то такое, что не должен был видеть — эту слабость, эту неидеальность, которую Кихён предпочитает не демонстрировать, старательно поддерживая в глазах окружающих самоуверенный и опрятный образ. Поэтому он приходит в замешательство и первые несколько секунд даже не реагирует, а тот наконец-то собирается с мыслями и спрашивает, неожиданно резко, метая искры из глаз и даже не пытаясь быть вежливым:       — И какого хрена ты здесь забыл?..       Дежавю. Такое отчетливое ощущение, что даже немного забавно.       — Да я… тут… — все мысли из головы выметает напрочь, и сказать что-то внятное удается не сразу: — Тут, в общем… из университета.       — Что? — раздражение, напряжение и смущение, которые за несколько секунд проносятся голосе Кихёна, повисают в воздухе как какой- то дамоклов меч, который непременно готов обрушиться на Хосока сверху, если прямо сейчас он не возьмет себя в руки и не сможет как следует всё объяснить.       — Ведомость, — выдавливает он из себя, наконец. Затем открывает сумку и достает оттуда всё, что нужно. — Надо заполнить до послезавтра, меня попросили…       Взгляд Кихёна вдруг проясняется, он сам расслабляется немного, стремительным движением вырывает папку у него из рук и выдыхает, делая шаг назад с порога:       — Я сделаю, — и после короткой паузы, неожиданно: — Спасибо.       Кихён сразу же пытается захлопнуть дверь, но у Хосока довольно хорошая реакция, так что в последний момент он всё-таки успевает вставить ботинок в сужающийся просвет. Честно говоря, ровно мгновение он искренне боится, что риск придавить чужую ногу хозяина квартиры не остановит — и всё-таки Кихён вовремя замирает, распахивает дверь снова, но вместо того, чтобы с прежней надрывной интонацией крикнуть «Чего тебе ещё надо?» или что-то подобное, смотрит в тишине напряженно и выжидающе.       — Разве я не должен объяснить тебе, что и как там нужно делать? — проговаривает Хосок, наконец, на что получает усталый и протяжный вздох.       — Я же не в первый раз этим занимаюсь, поэтому в курсе.       — Да, но… — прежде чем дверь снова перед ним захлопнется, он делает решительный шаг и придерживает её плечом. — Я сегодня был у профессора, и он сказал мне, что после проверки правила заполнения немного изменились.       Несколько долгих секунд Кихён сверлит его взглядом: Хосок уверен, что тот всерьез занят раздумьями о том, стоит ли впускать в квартиру незваного гостя или лучше всё же оставить его торчать в коридоре. На самом деле, к тому моменту он уже даже не уверен, что хочет объяснять Кихёну, что делать с ведомостью, а скорее склоняется к тому, чтобы забрать её назад и всё закончить самому: он хоть и измотан, но, во всяком случае, здоров и нормально шевелится, не то что этот парень, который даже лоб хмурит медленно, как будто каждую секунду вынужден превозмогать мучительную головную боль. Впрочем, Хосок осознает уже вполне ясно, что важные бумаги Кихён ему ни за что обратно не доверит, поэтому радуется хотя бы тому, что в конце концов получает разрешение войти.       — Только надень это, — Кихён протягивает ему медицинскую маску, которую достает из низкого комода у стены.       — Это так необходимо?..       — Я не хочу потом выслушивать, что после встречи со мной ты начал чихать или что-то вроде того — поэтому заткнись и делай, что говорят.       Хосок не спорит, он машинально извиняется за беспокойство (как будто для этого ещё не поздно) и заходит в тесную прихожую. Кихён даже не пытается скрыть своё раздражение — атмосфера между ними тяжелеет, и Хосок вынужден чувствовать себя не только неловко, но и виновато — он разувается, глядя в пол, старается не делать лишних движений, и только когда Кихён отворачивается, чтобы пройти в комнату, позволяет себе оглядеться.       Квартира у Кихёна маленькая: узкий коридор, открытая кухня три на три метра, слева — дверь в ванную, а спереди — единственная жилая комната. Всё вычищено до блеска, разумеется, нигде не видно ни пылинки, и только стены кажутся потемневшими от времени, а за плинтусом видны темные дыры. Мебели мало, почти все горизонтальные поверхности — пустые, даже на письменном столе нет ничего, кроме старой лампы, ровной стопки каких-то папок и карандаша. Ковер выцветший, обивка на разложенном диване полинявшая, а вместо люстры с потолка свисает лампочка на коротком проводе, которая несколько раз мигает, прежде чем зажечься, когда Кихён нажимает на включатель.       Хосок чувствует себя так, словно он до сих пор стоит в подъезде, неприветливом и пустом. Здесь, за порогом, царит такая же пустота, тишина и гулкое эхо от стен. Квартира не создает впечатления обитаемой: хотя кругом чисто — а может быть, именно потому, что нигде нет ничего лишнего — всё кажется заброшенным, и единственное, что хоть как-то намекает о присутствии жильца, — скомканное одеяло на кровати. Кихён садится на него и приглашает Хосока сделать то же самое, пододвигает ему стол и просит разложить бумаги на нём, а сам — внезапно уходит.       Хосоку приходилось бывать в гостях у разных людей, но он не может вспомнить другой квартиры, где бы ему было настолько не по себе находиться. Она не мрачная, не тесная, не холодная и не отчужденная, она — никакая. Пока он здесь, его охватывает необъяснимое чувство опустошения, он не в силах сосредоточиться ни на каких конкретных раздумьях, потому что ему кажется, что мысли могут звучать слишком громко в гнетущей и стылой тишине. Когда Кихён возвращается, эти чувства приглушаются немного, и хочется спросить: «Как ты вообще здесь живешь?», но он не решается, вместо этого собирает в кучу рассеявшиеся мысли, чтобы не сидеть, упершись взглядом в одну точку, а начать заниматься делом.       Прежде чем сесть, Кихён неожиданно вздрагивает и заходится в приступе мучительного влажного кашля — он опирается рукой на одеяло, а другую подносит к лицу и плотно зажмуривает глаза. У Хосока невольно тяжелый, липкий ком образуется в горле, он не может просто не обращать внимания — но и помочь ему нечем, более того, своим появлением и присутствием он делает всё только хуже. Чувство вины становится ещё острее, по коже скользит мелкая дрожь, и он сам не понимает, в какой момент произносит тихим, обеспокоенным голосом:       — Если тебе очень плохо… давай я уйду, — хотя Хосок понимает, что может пожалеть о таком решении, он не сомневается, что будет терзаться еще сильнее, если Кихёну придется и дальше терпеть такие неудобства из-за него. — Я правда могу всё сделать сам, принцип мне объяснили.       — Ты что, серьезно? — тот прекращает кашлять и поднимает на него искренне недоуменный взгляд, после чего не не сдерживает усмешки. — Не говори глупостей, показывай уже.       — Я серьезно, — Хосок кладет ладонь поверх ведомости и внимательно смотрит ему в глаза. — У тебя наверняка температура, тебе нужно отдохнуть.       По глазам Кихёна можно прочитать вполне отчетливо: «Ты чё, реально такой идиот или просто прикидываешься?» Может быть, он хочет напомнить о том, что было несколько дней назад: состояние Хосока, когда тот был готов грохнуться в обморок, не дойдя и двух шагов до собственной квартиры, его ни капли не волновало, и он спокойно, беспощадно, нагрузил его работой на целую ночь — эта ситуация должна была вызвать очевидный вопрос: «Так какого чёрта ты теперь творишь?». Хосок сам не может себе толком разъяснить это, но всякая злость и глупая жажда мести покидают его, кажутся стыдными и недостойными чувствами, когда он видит, в каком ужасном состоянии находится Кихён. Хосок физически не способен причинять людям боль, страдание и даже простое неудобство: он скорее замучает себя, чем осознанно сделает что-то плохое для другого, даже если будет иметь на это какие-нибудь вполне веские причины. Возможно, Кихёна смешит или удивляет это — Хосок не может видеть его эмоции под маской — он в конце концов вздыхает и говорит:       — Так или иначе, сейчас мне некогда отдыхать, — затем кивает в сторону стола, завленного ещё какими-то бумагами. — Всё нормально, я не переломлюсь, если подбросишь мне немного работы. Моя обязанность — заниматься этим, и я в любом случае не могу доверить её никому другому.       Хосок не надеялся, что ответ окажется другим, но он успокаивает себя тем, что хотя бы попытался. Пока он вспоминает все инструкции, которые ему давали и пускается в объяснения о том, какая колонка в ведомости для чего предназначена и что с чем необходимо сложить, чтобы заполнить её — проходит около десяти минут, и за это время Кихён не кашляет больше ни разу, он сидит молча и слушает — до Хосока не сразу доходит, что тот сдерживается нарочно. Как только они заканчивают, Кихён поднимается с кровати, берет папку в руки и хочет отнести её на письменный стол, но на полпути что-то заставляет его пошатнуться — он спотыкается, морщится, и бумаги с шелестом летят на пол. Хосок машинально вскакивает с места, его сердце ёкает, и становится серьезно страшно — а что если Кихён просто возьмет и грохнется перед ним в обморок, к примеру, что тогда?       — Знаешь что, — он решительно сокращает расстояние между ними, кладет ладонь на его лоб — и вздрагивает, потому что не ожидает, что тот окажется настолько горячим — даже забывает, что вообще намеревался сказать.       — Что? — Кихён отвечает с такой же напряженной, вызывающей интонацией и делает резкое движение назад.       — Может, тебе надо в больницу? — выговаривает, наконец.       Кихён выпрямляется, смотрит на него в упор несколько мгновений, затем вздыхает с ощутимой тяжестью и даже позволяет себе смягчиться немного:       — Я на самом деле признателен за беспокойство, — он чуть-чуть наклоняет голову, пряча взгляд. — Но позволь мне самому решать, как поступать со своим здоровьем.       — Ты себя так в могилу загонишь, — Хосок цедит сквозь зубы, всё ещё загораживая узкий проход между стеной и кроватью.       — Не тебе об этом, кажется, говорить, — слова Кихёна как удар ножа: острые, резкие, болезненные — и, как бы ни хотелось признавать этого, довольно правдивые.       Звенящую тишину прерывает свист где-то на кухне — Кихён реагирует первым, в считанные мгновения он протискивается сбоку и исчезает в коридоре. Его движения больше не выражают слабости, и кажется, что теперь он стоит на ногах вполне уверенно. Но Хосок всё равно злится и сжимает кулаки — скорее из-за того, что его так упорно игнорируют — затем разворачивается и идет следом. Оказавшись на небольшой опрятной кухне, где сбоку, напротив старого однокамерного холодильника, помещается стол с двумя стульями, он видит, что Кихён снимает с плиты большую кастрюлю, доверху наполненную кипятком.       — Чай будешь? — тот с очередным смешком встречает недоумение Хосока, который никак не ожидал подобного жеста гостеприимства, и объясняет: — Хотя я не очень-то рад тебя видеть, меня всё-таки достаточно хорошо воспитали. Если ты гость, пусть даже незваный, мне нужно хоть как-то позаботиться о тебе.       — Аа… Спасибо, но я лучше откажусь, — Хосок хмурится, наблюдая за тем, как Кихён использует железный черпак, чтобы перелить часть воды в ёмкость поменьше. — Почему ты кипятишь на печке?       — Чайник сломался.       — А починить?       — Некогда.       Хосок качает головой и садится на стул, бесцельно скользит взглядом по кухонным шкафчикам: он чувствует, что вроде бы должен сказать что-то, но ничего путного в голову не приходит, только всякая банальная чушь — им с Кихеном максимально не о чем разговаривать просто потому, что их миры слишком далеки друг от друга, и они никогда не соприкасаются. Существует университет — единственное место, которое хоть как-то их связывает, но в остальном они настолько разные люди, что даже просто находиться друг с другом им неимоверно трудно.       От этих навязчивых раздумий Хосока отвлекает пронзительный звон и раздавшееся вслед за ним шипение сквозь зубы — это Кихён умудряется не удержать черпак в руках и обжечь ладонь кипятком.       — Слушай, я тебя очень прошу, иди и ложись в постель, не делай ничего, — Хосок снова поднимается, взмахивает руками, уже заранее чувствуя безнадежность своей просьбы. — Просто скажи мне, ты хоть как-нибудь лечишься? Если не в больнице, так хотя бы дома…       — Не делай из меня дурака, — Кихён шипит, невозмутимо вытирает лужу и упорно терпит боль, стараясь делать вид, что зудящий ожог его ни капли не волнует. Уже через пять секунд он не выдерживает и засовывает руку под холодный кран. — У меня есть нужные лекарства.       — Мне мама всегда говорила… — это вырывается у Хосока как-то невольно, он чувствует себя неловко, но всё-таки продолжает возникшую мысль: — Что для борьбы с болезнью нет ничего лучше домашних средств. Там, ну, молоко с мёдом и маслом, куриный бульон… у тебя есть что-нибудь?       Он не дожидается ответа и пересекает кухню, тянет на себя дверцу холодильника и встречается взглядом с зияющей пустотой: на полках нет практически ничего, и только в самом углу стоит недоеденная лапша быстрого приготовления, пачка какого-то острого соуса и полбанки уксуса. Глядя на эту удручающую картину, Хосок встряхивает головой, затем переводит на Кихёна долгий, напряженный взгляд и выговаривает через зубы:       — Ты чем питаешься вообще?..       — Какое тебе дело, — Хосок только теперь обращает внимание на то, что когда тот злится, то смешно надувает щеки, сжимает губы, но зато его прищуренные глаза пылают ядом преисподней — он закрывает дверцу так быстро, что Хосок едва успевает одернуть руку. — Я всегда считал тебя таким холодным парнем, ни во что не встревающим — пофигистом, если хочешь; никогда бы не подумал до этого дня, что у тебя настолько высокий уровень социальной ответственности. Любишь лезть в чужую жизнь, да?       — Ты точно совсем меня не знаешь… мне почти физически больно на это смотреть, — он оправдывается и предпринимает попытку ступить на тропу мира: — Сколько дней ты не выходил из дома?.. Думаю, немало, учитывая твое состояние. Я сомневаюсь, что тебе есть, кого попросить сходить в магазин за продуктами.       — А у тебя представление обо мне как о последнем затворнике, да?.. — Кихён в бессилии ударяет ладонью по столу и бормочет: — Проваливай уже, а. Без тебя как-нибудь разберусь.       К своему удивлению, Хосок слишком легко соглашается: недовольство Кихёна страшно бесит его; он искренне пытается помочь, проявить сострадание и добродушие — а в ответ получает только грубые слова и ослиное упрямство. Кроме того, он вконец устает от этой неловкой, гнетущей атмосферы, которая царит вокруг, поэтому быстро идет в прихожую, обувается и уходит, даже не попрощавшись: думает, это из-за того, что ему хочется показать свою обиду, но уже на лестнице понимает — по другой причине. Стоит только ему выйти на морозный воздух, и разум прочищается: на душе снова становится неприятно, горечь ни с того ни с сего образуется во рту. Хосок понимает, что снова поступил по-детски, когда вот так ушел и бросил Кихёна, который наверняка даже не осознает в полной мере, в каком плачевном состоянии находится; думает о холодной и неприветливой квартире и о пустом холодильнике.       Хосок заходит в первый попавшийся магазин и пытается внушить себе, что хочет прочистить горло газировкой, но сразу срывается, закидывает в тележку несколько совершенно не нужных ему продуктов: пачку риса, замороженные овощи, еще что-то, что попадается на глаза — и искренне ненавидит свою доброту. Кихён, который ни к кому не проявляет сострадания, который мучает всех дурацкими правилами и огрызается на каждую вторую фразу — её недостоин. Но Хосоку едва ли удается что-то поделать с собой, и он просто думает: «Такой я человек. На самом деле, натуральный идиот».       Он совсем не надеется, что Кихён еще раз впустит его в свою квартиру, готовится встретить гневный, исполненный раздражения взгляд, но всё что думает как-нибудь уговорить его взять продукты — не зря же он их покупал! — и очень удивляется, когда Кихён почти сразу открывает дверь, смотрит на него скорее оценивающе, сложив руки на груди, и спокойно произносит:       — Вау, а ты упорнее, чем я думал, — с этими словами он забирает из рук Хосока пакет и даже не выталкивает его с порога, а отходит вглубь коридора, оставив дверь открытой, словно говорит: «Я, конечно, не хочу впускать тебя снова, но ты вполне можешь войти, пока я отвлекся». — Всё-таки, признаюсь, я удивлен.       — Всегда пожалуйста, — бурчит Хосок и действительно заходит, несмотря на то, что ещё секунду назад он этого, вроде как, не планировал.       — Нет, я серьезно, — Кихён внимательно рассматривает содержимое пакета, и его взгляд расширяется, когда он замечает кусок замороженной курицы на подложке. — Спасибо.       Хосок немного теряется, потому что не замечает в этих словах ни тени насмешки или фальши — это, кажется, первый раз, когда Кихён говорит ему что-то совершенно искренне. Судя по ожившему взгляду, тот действительно очень рад и даже слегка ошарашен — Хосок невольно улыбается, заметив это: теперь он может сказать с уверенностью, что за весь день хоть какое-то импульсивное решение было принято им не зря. Ведь по его мнению, невозможно сожалеть о поступке, если с его помощью удалось кого-то осчастливить.       — Ты на самом деле меня выручил, — Кихён поворачивается к нему, довольно низко кланяется, но всё-таки добавляет, закончив с откровениями: — Только вот я тебя об этом не просил, так что деньги возвращать не стану.       — А я надеялся?.. — Хосок вздыхает, прикладывая ладонь ко лбу: не такой уж он и богатый, чтобы кого-то обеспечивать — впрочем, ладно, один раз можно себе позволить.       — Не уходи теперь никуда, — Кихён неожиданно и резко захлопывает за ним дверь, заставив гостя дёрнуться в испуге. — Иначе я буду чувствовать себя виноватым, терпеть этого не могу. Так что давай начнем всё сначала, присядь где-нибудь.       Хосок в полном недоумении возвращается на кухню и опускается всё на тот же стул, с которого встал ещё каких-то двадцать минут назад с решительным желанием уйти прочь и больше никогда не возвращаться. Он внимательно следит за тем, как Кихён расставляет продукты по полкам, часть из них кладет перед собой, вытаскивает из шкафчика большую сковороду, несколько разных кухонных инструментов, затем снова ставит на плиту большую кастрюлю, доверху наполненную водой.       — Что ты собираешься делать?.. — спрашивает он, наконец, с заметным недоумением в голосе.       — В качестве благодарности я накормлю тебя едой, которую ты принёс, а заодно и сам наконец поем нормально, — Кихён отвечает невозмутимо и даже не оборачивается, проворно промывая в раковине рис.       — Ты умеешь готовить?..       — Вообще-то, у меня выдающийся кулинарный талант, ты удивишься.       «Если так, тогда какого чёрта ты питаешься лапшой быстрого приготовления?..» — думает Хосок и со вздохом кладет голову на столешницу. Он никак не ожидает, что Кихён треснет его за это ложкой по голове и попросит не устраивать из кухни спальное место.       В любом случае, по какой-то причине пустая квартира и странная компания уже не вызывают такого сильного отторжения: и ничто особо не раздражает — словно после второго визита Кихён становится заметно благосклоннее к нему, и поэтому сама атмосфера вокруг сразу же преобразуется вместе с его настроением в лучшую сторону. Хосок чувствует себя уставшим, поэтому молча наблюдает за работой хозяина кухни: как тот разделывает курицу, режет овощи, очень умело управляясь с ножом — и наконец позволят себе расслабиться. Его взгляд падает на стоящий рядом громоздкий ноутбук, которого раньше не было на столе — на экране открыт текстовый документ, и в нём что-то про химическую промышленность, утилизацию отходов и обширные нефтяные загрязнения в Атлантическом океане.       — Зачем тебе это? — Хосок удивляется, потому что Кихён учится вместе с ним на экономическом факультете — причем тут может быть экология? — и сразу хочет себя одернуть, побоявшись выглядеть слишком навязчивым и любопытным.       — Я это делаю не для себя, — но Кихён отвечает на удивление спокойно, не отрываясь от помешивания риса. — Я немного зарабатываю тем, что выполняю чужие заказы на письменные работы: доклады, рефераты, курсовые всякие — неплохой бизнес, хотя бывает энергозатратным время от времени.       — Интересное занятие, — Хосок фыркает и решает больше не подглядывать за чужими делами, поэтому откидывается на спинку стула и смотрит в другую сторону.       — Ты ведь тоже работаешь? — внезапно, Кихён не стремится прекратить завязавшийся разговор и даже поддерживает его: — Честно говоря, мне всегда было интересно, ради чего ты так упорно избегаешь свиданий с учебой.       Хосок не уверен, что хочет отвечать, поэтому молчит какое-то время, но в конце концов к нему приходит мысль, что ничего плохого не случится, если рассказать правду, а отмахиваться в любом случае будет невежливо.       — Я… кто-то вроде менеджера в ночном клубе, — он заранее не знает, какой реакции ожидать, но всё равно изумляется, встретив во взгляде собеседника удивление и интерес: — Ничего серьезного. У нас небольшое заведение, но довольно… я бы сказал, довольно неплохое. В каком-то смысле, уютное. И, если говорить о моих обязанностях… то на мне лежит подбор интерьера, музыкального стиля, организация выступлений, развлекательной программы, наём артистов, связи с клиентами…       — То есть, практически всё, что только можно? — Кихён усмехается, и Хосок удивлен не встретить в этой усмешке осуждения — обычно он не любит говорить о своей работе, потому что некоторые люди, узнав о ней, начинают думать чёрт знает что — но правильный, принципиальный староста, который как-то отругал его за запах перегара и активную ночную жизнь, относится к этому с неожиданным пониманием.       — Я не занимаюсь вопросами еды и выпивки, — объясняет Хосок. — Ещё аренда, счета за свет и воду… да, вообще, много что от меня не зависит. Но работа напряженная… я бы сказал… — он мотает головой и быстро добавляет: — Извини, не думай, что я оправдываюсь.       Но Кихён только молча соглашается и убирает в духовку курицу вместе с овощами. Затем садится на свободный стул, придвигает к себе ноутбук, но, вместо того, чтобы в свободную минуту погрузиться в работу, выключает его. На Хосока давит осознание, что при таком раскладе он должен что-то сказать, скоротать время, пока не готов ужин, потому что у Кихёна темы для разговора, судя по всему, закончились, но поговорить он не против — что за странный человек с переменчивым настроением, и куда, спрашивается, так быстро пропала вся его враждебность? Хосок снова напрягает мозги, перебирая в голове все уместные вопросы, и внезапно понимает, что сейчас самый подходящий момент для разговора, который он давно хочет завести — впрочем, теперь ему даже не совсем ясно, что именно спрашивать: про инцидент в «Пьяной вишне»? Про сигареты? В тот вечер несколько дней назад всё произошло как-то слишком спонтанно, но теперь, глядя на Кихена и не замечая в его поведении ничего необычного, Хосок ловит себя на мысли, что ему всё могло привидеться на почве недосыпа. Думать так очень глупо, конечно, но в любом случае главная причина его смятения не в этом — а в том, что он просто боится поднимать эту тему. Что, если Кихен снова разозлится, не захочет отвечать или скажет что-нибудь грубое, что вновь вскипятит между ними воздух?       — Можно задать тебе вопрос? — Хосок берет еще немного времени на раздумья. Кихён спокойно кивает. — Слушай… как бы это… хм, сейчас… только… — он вздыхает, и, убедившись в своей неспособности подобрать нужные слова, стремительно капитулирует: — А это правда, что ты гей?       «Что. Что я сейчас спросил», — из всех возможных вопросов у него почему-то вырывается именно этот, и он холодеет от стыда, а еще от ужаса, когда видит, как Кихён таращится на него с явным недоумением. Внутренне Хосок готов отвесить себе пощечину со всего размаха — но внешне он, конечно, не может проявить замешательство, и ему, чтобы спасти ситуацию от полной неловкости, приходится сбивчиво передать слова одногруппницы, с которыми та обратилась к нему ему, прежде чем он вышел из аудитории после занятий.       — Она на самом деле так сказала?! — после Кихён ведет себя самым неожиданным образом: он начинает смеяться, причем довольно громко, и от переизбытка эмоций даже почти уходит с головой под стол. Хосок думает, что скоро наберется целый список вещей «которые он никогда не…»: не видел, не слышал, не ожидал увидеть или услышать, находясь рядом с Кихёном. Настолько открытое проявление эмоций, пожалуй, изумляет и приводит в замешательство сильнее всего за весь вечер.       — Конечно… может быть, мне не стоило о таком спрашивать, — он пытается замять эту неудачную тему. — Просто… было немного интересно, насколько беспочвенны эти слухи.       — А тебе что, принципиально? — Кихён прекращает свой безумный хохот, лежа на столе, и смотрит снизу вверх пытливым взглядом: его тёмные глаза почему-то загораются хитрым блеском.       — Да нет, не особо.       Рис неожиданно закипает, и Кихён, как-то странно опешив от прохладного ответа, вынужден отойти, чтобы убрать кастрюлю с огня. Хосок не замечает его эмоций и чувствует себя последним идиотом, поэтому думает только о том, чтобы провалиться под землю или просто исчезнуть куда-нибудь подальше, пока не стало хуже.       — Да ладно, я же понимаю, что ты совсем не об этом хотел спросить, — теперь и ему приходится растеряться от неожиданной проницательности Кихёна, который возвращается и снова садится напротив него. — Давай, выкладывай, в чём дело.       Хосок как-то не к месту замечает, всё-таки, одну странность: в университете староста говорит преимущественно формально, но в общении с ним он целый день позволяет себе всякие грубые и просто сленговые словечки — не всякую нецензурщину, кончено, но уж больно расслабленную манеру речи, по сравнению с тем, к чему Хосок давно привык. Не то что бы это имеет большое значение, но наблюдение кажется довольно занятным всё равно.       — Это касается твоих слов. То, что ты сказал тогда, когда мы недавно встречались… теперь мне хочется узнать кое-что. Я… просто не ожидал что-то подобное услышать. Только хочу понять причину…       — Я, кажется, понял, — Кихён резко обрывает его на полуслове. — Тебе интересно, почему я тогда сказал, что ненавижу людей, похожих на тебя?       Хосок хочет ответить отрицательно, но молчит — хотя это совсем не то, что он изначально имел в виду, всё-таки ему… становится интересно. На самом деле он совсем забыл об этой фразе за прошедшие дни, но Кихён, похоже, считает, что она сильно его задела — и готов объяснить, что за мысли овладевали им: у него выражение лица мгновенно меняется, и даже резко оживляется взгляд. Судя по всему, у него что-то вертится на языке, что он очень хочет высказать, и у Хосока не возникает желания прерывать.       — Честно говоря, — Кихён делает долгую паузу, собираясь с мыслями, — это немного длинная история. Но если вкратце… по мне такого, наверное, не скажешь, но я… на самом деле, я ненавижу то, чем занимаюсь. В смысле, эту чертову экономику и всё, что с ней связано. Так бесит, что время от времени почти трясет из-за неё, хоть на стенку лезь и вой. Я правда не люблю ходить на занятия и слушать лекции, вообще погружаться во все это… мне не нравится, — он тяжело вздыхает и сам чуть не кладет голову на стол, но успевает опомниться. — Я так злюсь на людей, которые пошли в университет целенаправленно, по своей воле, на всех тех, кому нужен этот чертов диплом — ведь они умудрились как-то поступить, заплатили немалые деньги и… проявляют теперь столько наглости и неуважения… пропуская занятия… для меня такое отношение просто немыслимо, — удивительно, как в глазах Кихёна одновременно загораются искры насмешки и раздражения. — Должно быть, всё дело в чувстве несправедливости: я не могу заставить себя пропустить лекцию, даже если мне безумно скучно на ней, ну а кто-то в это же время волен заниматься своими делами и не париться, потому что, в сущности, многие относятся к этому гораздо проще…       — И ты думаешь, я тоже такой? — Хосок никак не ожидает такого внезапного откровения — впрочем, ему становится ясно, что Кихён давно пережевывает в себе эти гнетущие мысли, без всякой возможности поделиться ими, поэтому он просто использует удачную возможность выговориться, хоть перед кем-нибудь. — Да ты совсем меня не знаешь, я снова это повторю.       Тот поднимает голову и смотрит вопросительно из-под нахмуренных бровей.       — Я тоже терпеть не могу экономику, — Хосок усмехается и вздыхает. — Будь моя воля, совсем бы не ходил на учебу.       — А что мешает бросить?..       — Ну а тебе?       — Мать… — Кихен внезапно спотыкается на этом слове, — мать заплатила полностью за всю учебу. Это действительно большие деньги, и нам их не вернут больше, так что я… чувствую, что не могу её подвести. У меня просто не хватает совести.       — Не поверишь, один в один ситуация, — Хосок не может сдержать смешка, нарываясь на подобное совпадение — впрочем, смеется он больше от безысходности. — Ну и ну, хоть в чём-то мы с тобой похожи.       На какое-то мгновение по лицу Кихёна проскальзывает тень, он задумчиво смотрит в одну точку перед собой, и его глаза кажутся бледными. Теперь Хосок жалеет, что из-за медицинской маски не может видеть нижнюю часть его лица, но надеется, что он улыбнулся хотя бы на мгновение, прежде чем впасть в тяжелую задумчивость. Воцаряется тишина, не гнетущая, но какая-то неловкая, и уже не хочется ничего больше спрашивать: Кихен погружается в себя так сильно, что выпадает из реальности минут на пять. Хосок не хочет его тревожить и постукивает по столу подушечками пальцев в такт какой-то пришедшей на ум мелодии — на самом деле, теперь ему просто нравится это молчание и непринужденная атмосфера вокруг.       Наладить контакт с Кихёном, однако, оказывается гораздо проще, чем он думал.       — Ты ведь в курсе, что я действительно помог тебе?.. — неожиданно, тот возвращается к реальности и тут же смотрит прямо в упор, прежде чем объяснить: — Тебе бы уже не дали материалы для проекта после крайнего срока сдачи, даже если ты не был в университете всю предыдущую неделю. Профессор ненавидит тебя, он только ищет повода, чтобы внести на рассмотрение руководства предложение о твоем отчислении, я не раз об этом слышал. И если бы не моё судьбоносное появление, тебя бы точно исключили.       — Я… думал об этом… — честно признается Хосок. — Если всё действительно так, то спасибо, конечно, но… Всё-таки, почему ты не мог притащиться хотя бы на день раньше?..       — Я тот, кто приходит и спасает всё в последний момент — неоцененный по достоинству герой, дающий людям надежду. Я же и ухожу последним, эту надежду отнимая, — Кихён давит в себе смешок, натыкаясь на растерянный взгляд напротив. — Не забивай голову, просто запомни эти слова, как моё кредо.       Сейчас Хосок плохо понимает его, но решает не углубляться.       — И что я теперь тебе должен? — он знает только, что отделаться простой благодарностью ему вряд ли удастся.       — Даже не знаю… — Кихён задумчиво смотрит в потолок, и в его взгляде что-то мрачное и глубокое — бездна, и остается только удивляться, как в одних только глазах может отражаться столько эмоций одновременно. — Но я обязательно придумаю потом.       — Только давай без шантажа, если что…       — Думаю, готово, — тот вскакивает с места и явно намеренно делает вид, что не услышал.       Когда Кихён достает из духовки противень, кухня до краев наполняется глубоким, пряным ароматом, и его можно сравнить с тем самым запахом уюта, которого до этого момента так не хватало Хосоку для того, чтобы окончательно расслабиться. Только теперь он понимает, насколько голоден и как сильно истосковался по нормальной еде: запеченная курица — не его любимое блюдо, но это всё же гораздо лучше, чем то, чем невольно приходилось питаться в течение нелегких последних месяцев.       — Должно быть, очень классно так уметь, — тянет он с нескрываемой завистью и тяжело вздыхает. — А у меня подгорает даже рис.       — Практика, — Кихён пожимает плечами и с искренне гордым видом ставит перед ним тарелку. — Приятного аппетита, что ли.       Едят они в тишине, потому что хозяину квартиры, должно быть, так больше нравится. И уже после первого куска курицы Хосок вынужден признать, что слова про выдающийся кулинарный талант были не просто привычным хвастовством: он уже не помнит, когда в последний раз ел что-то настолько вкусное. Скорее всего, это было в родительском доме, но уже довольно давно, и вообще, мамина стряпня — что-то святое и не подлежащее сравнению. Если думать о подгоревшем рисе, полуфабрикатах и лапше быстрого приготовления, которые в основном составляют рацион Хосока с тех пор, как он живет один, то результат стараний Кихёна, даже не слишком-то упорных, кажется — просто ресторанный уровень.       — Это хорошо, когда кто-то может оценить твой труд и дать справедливую оценку, — важно замечает Кихён, когда они оба доедают, и Хосок делится с ним своим восторгом. — Я и не сомневался, что тебе понравится.       Хосок чувствует, что дело сделано: долг выплачен в полной мере, и самое время возвращаться домой. Кихён достаточно расслаблен и благосклонно настроен, чтобы вот так прямо не выгонять его, но он то и дело напряженно смотрит на ноутбук, должно быть, с мыслями о незаконченной работе, а ещё о ведомости, которую тоже надо начать заполнять как можно скорее, чтобы успеть в срок. Хосок чувствует, что больше не может занимать его время, поэтому торопится к выходу. Когда он заступает за порог кухни, то слышит, что Кихён снова заходится сильным кашлем: либо тот снова сдерживался при нём всё время, либо просто так совпадает, что приступ приходит именно сейчас — но на какое-то время, вплоть до этого момента, Хосок даже умудряется забыть о том, что Кихён сильно болен, как будто просто привыкает к его нездоровому виду.       — Почему ты всё-таки так упорно не хочешь идти к врачу?.. — стоя у самой двери, он решает, что всё-таки должен это спросить.       — Терпеть не могу больницы, — Кихён спокойно отвечает и уже почти привычно для Хосока хмурит брови.       — Такая себе причина, — тот старается не злиться, но всё же несильно пихает его в плечо, затем задумывается на секунду и добавляет: — Знаешь, ты ведь можешь вызвать доктора на дом.       Кихён хочет сказать что-то, но резко замирает: эта мысль, похоже, ему самому не приходила в голову — затем кивает и соглашается:       — Да, видимо, я так и сделаю.       — Обещаешь? — вырывается у Хосока невольно, и он чувствует себя какой-то заботливой тетушкой из соседнего подъезда.       — Не волнуйся, — тот едва сдерживает тяжелый вздох и закатывает глаза: — Помирать пока не собираюсь.       — Тогда удачи. Выздоравливай.       На улице уже сгущаются тяжелые сумерки, запустелый двор выглядит ещё более зловещим; из-за отсутствия достаточного освещения в районе приходится слегка поплутать по переулкам, вспоминая обратную дорогу — Хосок, впрочем, не чувствует никакого сожаления по поводу сегодняшнего дня. Он не может объяснить внятно это чувство, но ему действительно хорошо на душе после вечера в компании Кихёна: впервые за день он обретает утерянное душевное спокойствие, и навязчивые мысли уже так сильно не мучают его. Может быть, не такие уж они и разные люди. Даже если им не суждено подружиться, теперь, по крайней мере, Хосок знает — Кихён вовсе не такой замкнутый на себе человек, как кажется со стороны, и не настолько злой, каким его часто видят окружающие.       Он так и не узнал того, что хотел знать, но, почему-то, это тоже не вызывает в нём ни капли сожалений. Приходит успокаивающая мысль: если у него столько раз не вышло завязать этот разговор, когда он намеревался, значит, может быть, это не так уж необходимо. Хотя на самом деле, в глубине души, Хосок прекрасно понимает: он просто боится услышать правду и ответ на свои вопросы. Он нутром ощущает, что лучше ему ничего не знать, но не рискует открыто признаться себе в этом.       Но это не значит, что куда-то исчезли невидимые стальные нити, образ которых порожден его опасениями — они всё также давят, сковывают каждый раз, время от времени, стоит Хосоку только представить образ Кихёна в своей голове, да и пачка сигарет, найденная в папке с проектом, всё ещё лежит на столе и никуда не исчезает магическим образом, когда он возвращается домой и включает свет.       На самом дне души, в темном её уголке, все ещё остается отголосок какого-то напряженного чувства.