Sick Boy

      В день, когда Хосок впервые в этом сезоне надевает на себя тёплую куртку, что-то едва уловимо меняется.       С самого утра Сеул невероятно красив: сквозь призму неподвижного холодного воздуха линии городского пейзажа становятся резче, все краски — насыщеннее; ноябрьское солнце заливает улицы светом так, что создаёт кругом контраст: аляповатые рекламные вывески и чёрная дорога, сине-зелёная листва на деревьях в парке и серый сухой тротуар, серебряные фасады небоскрёбов и кристально ясное небо.       Хосок любит ясную погоду именно ближе к зиме. Он знает людей, которые просто ненавидят сочетание солнца и холода — но у него сразу же поднимается настроение в такие дни. И этот день ему также очень нравится с самого пробуждения, возможно, потому что он открывает глаза с отчётливым предчувствием: сегодня что-то обязательно произойдет. Смотрит в окно, и тогда к нему в голову ни с того ни с сего залетает странная мысль: «что-то точно не так».       Он заправляет постель на широкой кровати с особой тщательностью. Бросает в мусорное ведро упаковки от вчерашних снэков и с досадой замечает, что вчера вечером после работы забыл выключить ноутбук. Возникает просто безудержное желание навести чистоту (Хосоку хочется убираться только когда за окном хорошая погода) — поскольку всю неделю до этого шли дожди, его комната незаметно превратилась в свинарник.       Но времени на уборку нет — сегодня много дел.       Он начинает ожидать подвоха от привычных вещей, едва успев выйти из дома. Но некоторое время всё происходит вполне по-обычному. В десять у него встреча по работе — она проходит просто прекрасно, без малейшего форс-мажора. В час дня они с Чжухоном идут на выставку современного искусства в галерею на улице Инсадон — тоже никаких происшествий. Поэтому во время обеда Хосок подвергает сомнению свою интуицию. Он ест лапшу в ресторане традиционной кухни, смотрит наружу через окно — обычная лапша, обычная оживлённая улица за стеклом, ничто не нарушает приятную рутину. Ему думается, что, видимо, сегодня всё-таки ничего особенного не произойдёт… может, оно и к лучшему.       Но ближе к вечеру, когда яркое солнце уже начинает темнеть и склоняться к горизонту, а сильная чёткость линий в пейзаже куда меньше режет глаза — предчувствие вдруг возвращается. У Хосока осталось только одно дело на сегодня, и именно с ним всё должно пойти как-нибудь не так, он становится в этом абсолютно уверен.       С каждым днём возвращаться в больницу становится всё труднее.       Не то что бы Хосок пытается оттянуть время этих визитов, сократить их количество или отказаться от них вообще. Нет. Вовсе нет. Но ему всё тяжелее и тяжелее подниматься по этой лестнице, идти через холл, называть своё имя и брать…       — Прошу прощения, но с сегодняшнего дня вам отказано в доступе к пациенту.       … та-ак?.. Вот и оно. Случилось. Хосок предчувствовал, и это действительно произошло. Даже жутко как-то… Жутко не из-за того, что он сразу понял, как такое могло произойти и по какой причине, а скорее из-за самого факта — что-то пошло вразрез с обычным сценарием, впервые за то время, что он совершает эти визиты. Уже практически год он ходит сюда: по два или три раза в неделю, а хотя, в последнее время — даже по четыре, и ещё ни разу у него не было с этим никаких проблем. Более того, уже весь персонал тут знает его в лицо.       — Прошу прощения?.. — он опирается на стойку регистратуры, всё ещё не уверенный в том, что ему не послышалось.       — Вы не являетесь близким родственником пациентки, но всё-таки могли посещать её палату на протяжении последних месяцев благодаря тому, что получили на то специальное разрешение, — объясняет женщина сидящая за толстым стеклом, глядя на него при этом сквозь такие же толстые стёкла очков. — Довожу до вашего сведения, что это разрешение было отозвано сегодня утром.       Хосок ещё стоит в холле некоторое время, пытаясь сначала осознать услышанные слова, сложившуюся ситуацию в общем, а потом — понять их смысл. Чувствуя себя абсолютно растерянным, он выходит на улицу — ничего другого ему просто не остаётся. Смотрит на часы в телефоне — и узнаёт, что сейчас около семи вечера. Впрочем, что это ему даёт… И что он должен делать?.. Ожидаемо накатывает тревога.       Вполне очевидно, что всё это значит. Хосок потирает лоб, который вот-вот начнёт стремительно потеть. В голове образуется пустота, конечности едва слушаются. Спустившись по лестнице, Хосок оглядывается по сторонам на вечерний город. Да уж, сегодня всё здесь на самом деле не такое, как вчера, позавчера или как на прошлой неделе… Интересно, правда, как он сразу понял это. Просто хорошая интуиция?.. Или же что-то ещё…       Этим холодным утром Кихён, очевидно, вернулся в Сеул.       Осмыслив сделанный вывод, Хосок решает позвонить медсестре, с которой поддерживает контакт — его начинает съедать медленно нарастающее тревожное оцепенение — та почему-то долго не берёт трубку. А когда на линии всё же раздаётся её голос, какой-то слишком тихий для этой уверенной в себе прямолинейной женщины, то он прямо задаёт ей вопрос: Кихён приходил? — а дальше следует пауза. В этой паузе можно кое-что уловить.       — С чего ты это взял? — чтобы ответить, медсестре требуется секунд десять. Связь вполне хорошая, но слышно её всё равно плохо.       Хосок хмурится, но, ничего не говоря о своих подозрениях, передаёт ей услышанное только что на пропускном пункте. Женщина без колебаний соглашается с тем, что Кихён — единственный, кто мог поменять решение по поводу того, имеет ли он доступ в палату к его матери или же нет. Конечно, теоретически это мог сделать ещё и заведующий отделением либо лечащий врач, но на то просто не было никакой причины. Наоборот: в начале недели Хосок увиделся с одним из врачей, и тот сказал ему: это прекрасно, когда есть хотя бы кто-то, с кем пациент, оставшийся без поддержки родной семьи, может провести последние дни. Ведь это ужасно, когда человек вынужден умирать в одиночестве, не имея другой компании, кроме медперсонала.       Полторы недели назад матери Кихёна резко стало хуже. И тут уже все врачи сошлись во мнении: это дорога вниз, процесс необратимый. Никто не верил в чудесную ремиссию на этот раз, тем более что как раз подошёл срок самых оптимистичных прогнозов. Один год… Уже что-то около года с тех пор, как Хосок невольно стал для абсолютно чужой ему женщины чуть ли не самым дорогим человеком на всём белом свете. Вопреки ожиданиям, она вовсе не принимала его за Кихёна. И за Ёнука тоже. К удивлению всех вокруг, женщина правильно запомнила его имя и что он — однокурсник её сына в университете. Правда, имени сына, о котором идёт речь, она никогда не называла.       Впрочем, нет, самым большим удивлением в её поведении оказалось другое. Изначально Хосок очень сильно боялся того, как женщина примет внезапное исчезновение Кихёна, ведь он был для неё почти всем — он столько лет оставался рядом, несмотря ни на что, и она почти никем, кроме него, не интересовалась. Но когда Кихён перестал приходить к ней и его место занял Хосок, женщина совершенно никак на это не отреагировала. На вопрос, помнит ли она сына, та ответила, что разумеется. А когда у неё спросили: «По-вашему, почему он больше не бывает здесь?» — заметно напряглась, но пробормотала только: «Ему это больше не нужно».       Хосок, как и врачи, боялся задавать ей личные вопросы. Никто не знал, как она может на них отреагировать. Ведь стоило хотя бы косвенно коснуться темы её семьи, как вены на тонкой шее сразу же вздувались, а взгляд дико вспыхивал. Но если Хосок старался избегать этого, то она относилась к нему даже более чем хорошо: уж точно гораздо лучше, чем к медсёстрам и врачам, которым не доверяла. Хосоку приходилось дублировать для неё все врачебные рекомендации и читать этикетки лекарств, которые ей назначали принимать — только так она слушала и подчинялась. Только ему она рассказывала про своё прошлое, далёкое прошлое, имевшее место ещё задолго до того, как Кихён родился (очень длинные, изобилующие деталями истории про сельскую школу, практику в типографии, смерть её родителей), только ему доверяла свои сны.       Хосок читал с ней книги и часто смотрел видео на youtube, включая их на своём телефоне, а также временами сопровождал её на разные мероприятия, что устраивались в стенах больницы для тяжёлых пациентов. После этого они всегда обсуждали увиденное или услышанное с большим интересом. Хосока не смущало, что зачастую впечатления женщины были странными: она могла говорить о чертах героев, которых в книге не было, о поворотах в сюжете фильма, которые не происходили; как-то раз описывая камерную театральную пьесу, разыгранную посетившим больницу коллективом подростков-волонтёров, она сказала, что якобы «тот парень, что играл кота, был больше похож на собаку» — хотя в той пьесе вообще не было никаких животных.       Подобные искажения в восприятии происходили, почему-то, только с художественными произведениями — реальный материальный мир женщина видела, в большинстве случаев, адекватно. Хотя она сильно путалась в прошлом — в том отрезке прошлого, который наступил где-то после первого её брака — выдумывала искажённые и даже нереальные события для своей жизни, всё происходящее в реальном времени было для неё в основном чётким.       Хосоку правда не доставляло никакого неудобства видеться с ней. Хватало получаса, а иногда даже пятнадцати минут, чтобы женщина с беспокойством обращалась к нему: «Тебе разве не нужно на учёбу завтра? Иди лучше занимайся делами, мне неловко тебя отвлекать». Она ни разу не была рядом с ним капризной, не повышала голос и не просила о тех вещах, которые Хосок физически не мог для неё сделать. Даже прося подать стакан воды, она извинялась.       «Я рада, что мой сын дружит с таким хорошим человеком», — сказала она однажды, и это был единственный раз, когда она заговорила о «сыне» сама за весь год. Тогда Хосок вышел в коридор и расплакался. Кажется, это был единственный раз, когда он плакал за этот год.       В больнице Хосок услышал такие слова: «Если человек страдает от депрессии, ты должен подвергать сомнению каждую его фразу, заставляя смотреть на мир не через тёмные очки, а сквозь прозрачные стёкла — выслушав разумные аргументы в пользу того, что мир не так плох, как ему кажется, возможно, он согласится с тем, что есть какой-то смысл бороться за что-то в нём. Но если у человека мания, ты непременно должен соглашаться со всем, что он видит и о чём говорит. Если ты разобьёшь его иллюзии, он разозлится и ему станет только хуже». Хосок не может сказать, всегда ли это именно так работает — но с матерью Кихёна иначе точно было нельзя.       Хосок никогда не говорил ей, что она в чём-то неправа. Он слушал её внимательно, как выслушал бы любого здорового человека. Он считал любое её мнение за вполне допустимое, принимал её искажённый мир — за существующий.       Хосок многому научился из этих разговоров. Понял, как ставить себя на место другого человека и видеть вещи чужими глазами. Он избавился от предубеждений и от привычки испытывать злость на людей, которых не понимает. Там, где все видят только один мир, он научился видеть несколько. Он называл мать Кихёна «тётушкой». Наверное, он искренне полюбил её и сильно к ней привязался.       В начале этой недели женщину перевели в хоспис на цокольном этаже больницы. Как ни странно, в хосписе оказалось гораздо приятнее, чем в онкологическом отделении. Самое главное, люди там вели себя немного добрее.       Сейчас психическая нестабильность пациентки уже какое-то время держится на одном уровне, никакого заметного ухудшения в когнитивных функциях и восприятии не наблюдается — но состояние опухоли продолжает стремительно ухудшаться. Вообще, из-за растущих опухолей в мозгу люди часто начинают постепенно терять рассудок — но её рассудок словно наоборот очистился за последние дни. К примеру, она стала правильно называть имя своего второго мужа. Но разговоры о детях отказалась поддерживать до сих пор.       Несколько дней назад ей стало трудно говорить. Когда Хосок её видел в последний раз, она даже с трудом дышала: в тишине раздавался сначала судорожный вздох, а потом выдох. У него просто сердце разрывалось, когда он это слышал или когда смотрел на её побледневшее, сильно осунувшееся лицо. Он сидел у изголовья кровати, держал женщину за холодную руку и тихо читал ей что-нибудь вслух.       Говорили, она покинет этот мир со дня на день.       В общем, не то что бы возвращение Кихёна в Сеул было делом внезапным или необъяснимым. Хосок подозревал, тот захочет увидеть мать ещё раз перед её смертью. Тем более он наверняка отвечал на звонки медсестры и врачей, в отличие от его звонков. Хотя на самом деле Хосок уже не один день мучился этой мыслью: «приедет или всё-таки нет?..» — а самое худшее, он даже не знал, что пугает его больше. Он боялся, что не увидит Кихёна уже никогда, и не меньше боялся того, что будет, если тот объявится. Странное было чувство.       Слишком много всего произошло. Что бы Кихён ни выбрал, это должно повлечь за собой последствия — и Хосока пугают любые последствия. Нет, если точнее, то он готов справиться с чем угодно, но вот его высокочувствительная душа, которую просто нельзя как-то натренировать на спокойное отношение к действительности, остро реагирует на мысли о любом исходе. Ему всё ещё больно, когда он думает о прошлом, больно, когда он думает о будущем. Со временем изменилось только то, что эта боль больше не туманит ему рассудок и не мешает идти вперёд.       В итоге Хосок узнаёт, что медсестра ничего не может сказать ему по поводу ситуации: приходил Кихён в самом деле или нет, когда точно это было, или почему он убегает от него опять, отказываясь с ним встречаться…       — Меня не было на работе сегодня… я взяла выходной, — сообщает женщина. — Ты… прости уж. Но это, наверное, так хорошо. То, что Кихён и его мама успели встретиться… да, я счастлива. Хоть я и люто ненавидела эту женщину за то, что она портила сыну жизнь, теперь в моей душе воцарилось спокойствие…       — Вы так жестоки, — произносит Хосок чуть слышно.       — Поработай на моей работе хотя бы пару-тройку лет… и ты всё поймёшь.       Ему по-прежнему ничего не остаётся. Никто ничего не будет говорить ему. И как же это всё-таки жестоко! Впрочем, даже если «тётушка» умрёт сегодня, он не чувствует, будто чего-то не сказал ей — он успел попрощаться как следует. Они с ней расстались друзьями, добрыми друзьями. Куда больше Хосок волнуется за Кихёна. По тому поводу, которого уставшей, очерствевшей от жизни медсестре, возможно, не понять. Он хочет верить, что всё будет хорошо. Тем не менее, всё-таки пробует поговорить с работницами регистратуры ещё раз — на что получает угрозу о вызове охраны, точно как когда-то давно, ровно год назад, как будто и не было всех этих долгих месяцев. Будто узы, которые он построил с бедной умирающей женщиной, совсем ничего не значат.       Хосок сильно злится на персонал больницы, но гораздо сильнее — на Кихёна. Хотя, может быть, он и не имеет права на него злиться, но это не тот момент, чтобы терзаться морально-этическими противоречиями. В абсолютно расстроенных чувствах Хосок возвращается к себе домой. Он не может ничего делать, у него получается только одно — убираться, поэтому он начинает в остервенении собирать в кучу мусор со всех углов и протирать пыль с любых доступных поверхностей. Его трясёт. Что же будет дальше? Что будет завтра?..       Когда убирать остаётся попросту нечего, Хосок садится за ноутбук и долго смотрит на ярлыки рабочего стола. Заходит в диспетчер папок: там ему сразу бросается в глаза эта одна, та самая папка «Фотографии», созданная когда-то Кихёном. Абсолютно пустая. Хосок не удалил её, где-то в глубине души надеясь, что ей не навсегда оставаться пустой.       Может быть… а может быть и нет.       Приблизительно в десять вечера его телефон звонит — это медсестра. Хосока начало уже откровенно дёргать к тому времени, поэтому он долго не может заставить себя принять этот вызов. Сегодня днём, когда они с Чжухоном были на выставке и рассматривали одну картину очень популярного сейчас корейского художника-импрессиониста — вся галерея была залита солнцем, краски на полотнах мерцали — как-то так вышло, что Хосок обмолвился перед ним: маму Кихёна в больнице все считают за ходячее чудо. Во всех смыслах. Якобы она сама странная, но куда страннее — её жизнь, которая длится так долго. Которая должна была затухнуть ещё давно, но продолжала биться огоньком в груди до последнего…       — Я часто слышал истории о таких пациентах в хосписах от своего дедушки, который работал в одном, пока был жив, — сказал ему Чжухон. — Тяжелобольные люди просто не хотели умирать… ни в какую. Анализы показывали, что они уже одной ногой в могиле — ну а те, как ни в чём не бывало, сидели на своих кроватях, распивали соджу, слушали музыку и ели сыр. Но потом у них в палате кто-то появлялся… и в тот же день эти люди уходили из жизни тихо, внезапно. Им просто нужно было дождаться кого-то. Сказать нужные слова. Они держались за эту жизнь не ради себя, а для того, чтобы поговорить с близким в последний раз, чтобы крепко обнять любимого человека…       Принимая поздний вызов, Хосок уже догадывался, что услышит. И хотя это точно нельзя назвать внезапным ударом для него, слёзы всё-таки стискивают горло. Медсестра на другом конце провода какое-то время молчит.       — Она ушла, — раздаётся голос в тишине, наконец. Мягкий, бархатный.       Хосок сглатывает. Наклоняет голову и про себя считает до пяти, после произносит так же молча: «Покойтесь с миром, тётушка», — чтобы собраться с мыслями и взять себя в руки. Его эта напряжённая пауза, наступившая следом, совсем не радует. На этот раз стискивает сердце и теперь уже не от тоски, а от волнения.       — Ну так что там, всё-таки, с Кихёном? — он сразу задаёт вопрос, и к горлу против всякой воли подкатывает раздражение.       — Он… — тут женский голос начинает звучать сухо, и можно сказать, даже срывается: — Честно говоря, сейчас я не знаю, где он.       Хосок с усилием выдыхает. Если сейчас она не знает, это значит только, что раньше — знала. Ох, вот ведь чёрт. Хотя злиться нет никакого смысла. Как же так… почему она не могла за ним присмотреть? Она же знала, как ему будет тяжело! И она же понимала, что та опора, на которой держался весь его чёртов мир, этим вечером рухнула! Так почему она не была рядом с ним в тот момент, почему ей не хватило сил или мозгов удержать его?!       — Зря, всё-таки, вы мне солгали, — бормочет Хосок. А затем, не дожидаясь оправданий, бросает трубку.       Снова его любимая куртка, снова мотоцикл и город, повсюду залитый светом и до краев утопленный во тьме. После заката окружающий контраст становится более ощутимым. Где тень, там и свет. Где жизнь, там и смерть. Зайти за ту тонкую грань гораздо проще, чем кажется. Люди, которые думают, что они могут чётко разделить весь мир на «то» и «другое», надёжно оградив от себя то, что пугает их — ошибаются.       Хосок останавливается на обочине трёхполосного шоссе, которое через две улицы отсюда проходит перед больницей. Да куда вообще он едет? И что пытается сделать? Он глушит мотор, снимает с себя шлем — затем, замерев на сидении, запрокидывает голову и смотрит в небо. Идеальная чернота над головой слегка разбавлена ночным освещением. Он ощущает влагу на своём лице. Волосы липнут на лоб.       Дождь?.. Скорее холодная, мерзкая морось. Странно — откуда бы ей взяться? Хосок был уверен, недельный тайфун прошёл. Он стирает крошечные капли воды с лица, и ему от этого становится противно. Влажные руки снова ложатся на руль, но он не знает, куда ехать — нет сил чтобы сдвинуться с места. Город вокруг живёт своей жизнью, люди спешат по своим делам.       «Никого не волнует твоё падение», — невовремя он вспоминает печальную мудрость Чангюна.       Хосок лезет едва подвластной ему рукой в карман и достаёт телефон. С него заходит в мессенджер — сердце пропускает удар. В диалоге с Кихёном все сообщения отмечены как прочитанные. Абсолютно все. Даже те, которые Хосок отправлял уже после того, как расстался с ним. Хотя час назад, он в этом абсолютно уверен, над последними висел соответствующий значок.       Руки дрожат. Он не знает, как точно это вычислил — но ему кажется, что Кихён должен быть онлайн, должен читать эти сообщения прямо сейчас. Хосок в этом просто уверен. И он не знает, что с этим делать. Его потерявшийся в вечернем шуме, гоготе и лязге мозг просто не способен обработать происходящее. Пальцы повисают над кнопками экранной клавиатуры, но они не могут набрать ни единого слова. Да и было бы что набирать…       Что-то на экране меняется. Что-то вдруг мелькает — это новое сообщение. Новое сообщение появляется под старыми с левой стороны. Часы показывают «22:07».       «Всё-таки терпеть тебя не могу»       И сразу следом:       «Только ты постоянно всё портишь»       Хосок перечитывает обе фразы, одну за другой, несколько раз подряд — раз пять или шесть, должно быть. Как только он убеждается в их реальности, то давит в себе желание что-либо написать в ответ — в буквах путаются не только его дрожащие пальцы на влажном экране, но и мозги. Вместо этого Хосок выходит из переписки и жмёт на контактную книгу, почему-то он не сомневается в том, что Кихён ответит на звонок.       Кихён действительно отвечает.       — … зря я его прочитал… — раздаётся голос после долгой паузы. Охрипший голос, через каждые две секунды перебивающийся надрывными всхлипами. — Я же ведь не собирался читать до последнего…       Хосок берёт себя в руки. Самые жуткие и истерические его предчувствия улетучиваются прочь.       — … нет бы по-нормальному… спросить о погоде или о том, как у меня дела… — Кихён тяжело дышит, с трудом хватая губами воздух. На фоне оглушительно шумит ветер. — … но ты просто как обычно… не письмо, а грёбаная поэма. И конечно, пока я читал её… моя минута уже истекла.       Очередной вздох Хосока колом встаёт в глотке, а затем стремительно падает куда-то вниз. Пальцы на корпусе телефона машинально сжимаются, как и его веки: они стали влажными то ли от липкой мороси, то ли от слёз. Хосок проглатывает весь свой ужас и тревогу, лишь бы как-то выровнять голос.       — Где ты сейчас? — спрашивает спокойно, очень тихо.       — Ты и сам знаешь, где.       Хосок обнаруживает, что и в самом деле знает. Он бросает быстрый взгляд на время и на индикатор бензобака. Если срезать по дворам, то выйдет меньше двадцати минут. Но десять минимум. Иначе говоря, если он хочет доехать живым и не нарваться на проблемы, ему нужно пятнадцать.       — Стой там, — выдыхает Хосок, затем добавив немного угрожающе: — Только попробуй сделать что-нибудь.       — Не волнуйся, — отвечает Кихён, уже гораздо ровнее, хотя тон его голоса заметно идёт вниз: — Теперь я уже ничего с собой не сделаю.       Дорога занимает четырнадцать минут. На тротуаре около ресторанчика вьетнамской еды Хосок срезал поворот и сбил мусорный бак. Ему не хватило времени, чтобы извиниться за это даже про себя. Он надеется, что хозяин понимающий человек и не будет сходу судить его как злостного хулигана, хотя такое маловероятно, конечно. Скорее всего, утром его проклянут.       Впрочем, пусть Хосока проклинает сейчас хоть целый мир. Пусть каждый человек в этой Вселенной ненавидит его, пусть ему вслед бросают жестокие ругательства и камни. Если это всё никак не помешает ему добраться до того чёртового моста над рекой, где старая, насквозь ржавая перегородка перед закрытой пешеходной зоной сломана, Хосоку нет дела. Он плюёт на весь этот город и на то, что находится за его пределами. Его волнует сейчас только один Кихён.       Хосок останавливается в том месте, где крутая развилка позволяет ехать либо направо, либо заехать на мост. Он оставляет мотоцикл сразу за линией обочины и не тратит время на то, чтобы глушить мотор. Споткнувшись о подножку рядом с колесом, Хосок почти летит носом в землю. Но в конце концов он всё же добирается до начала перил и хватается за них так, как будто земля за его спиной вдруг обвалилась, и весь мост сейчас повиснет в абсолютной пустоте.       Кихён не зашёл за сломанное ограждение. Хотя может быть и зашёл, но решил вернуться. В любом случае, когда Хосок оказывается напротив него, тот стоит около покорёженных прутьев на безопасной стороне, а его рука неподвижно лежит поверх перил. Чёрная гладь реки и повисший над ней пламенеющий город глядят ему в спину. Но Кихён, облокотившийся на парапет моста, смотрит не на дорогу, а себе под ноги. Во второй его руке на сильном ветру трепыхается мятый бумажный лист.       На нём та же одежда, в которой Хосок видел его в последний раз — не вживую, а на записи, показанной Чангюном — белая рубашка, тёмные прямые штаны, ну и вдобавок пальто ещё, потому что холодно. Чёрные волосы всё так же аккуратно подстрижены и убраны назад, только лицо холодное, мрачное, жутко бледное. Плечи сгорблены. Подбородок опущен.       Весь мир теряет цвет. Картина города за рекой становится смазанной и плоской.       — Зачем я сделал это?.. — Хосок внезапно слышит его тихий голос, который просто каким-то чудом прорывается сквозь бешено воющий ветер.       Кихён не поворачивает к нему лицом. Кажется, будто его щёки слегка темнеют, окрашенные чем-то похожим на стыд, и пальцы сильнее сжимаются на том, что они держат: левая рука — письмо, а правая — железное ограждение. Кихён не двигается с места ни в одну, ни в другую сторону. Такое чувство, словно ветер вдруг начинает дуть беззвучно, распахивая полы его пальто.       — Зачем ты пришёл сюда? — громко, требовательно спрашивает Хосок.       Кихён выжидает долгую паузу, покачиваясь вперёд-назад, будто набирая силы и таким образом разгоняясь для решающего отчаянного рывка — наконец он не выдерживает, вдруг разворачивается, разжав правую руку, и Хосок наконец-то может увидеть его глаза. Красные, воспалённые от огромного количества слёз, но не безумные — испуганные. Отчаянные.       — Давай же, смейся надо мной! — орёт он ещё громче, гораздо громче, чем мог бы звучать ветер, и слышно, насколько его голос уже до этого охрип. — Я слабый! Скажи мне прямо сейчас, что я безумно слабый, ну! Я ничего не могу сделать, и я ни с чем не могу справиться! Я такой слабовольный, у меня нет сил держать себя в руках, поэтому я пришёл сюда, поэтому я сейчас здесь теперь и стою!       Хосока тянет назад волной мощного, перенасыщенного влагой воздуха, но он всё же с большим усилием делает один шаг по направлению к Кихёну. Мерзкие холодные капли продолжают резать по щекам острыми краями, но он не обращает на это внимания.       — … у меня нет сил больше терпеть всё это, я этого всего больше не хочу — я так устал, и мне сейчас так страшно, что я просто мечтаю о том, чтобы всё это наконец-то кончилось! — Кихён переводит дух, потому что в лёгких у него не остаётся больше никакого воздуха, и делает несколько вздохов, прежде чем ему удаётся захватить хоть немного. — Я ничего не могу поделать со своей ничтожностью и с мерзкой жалостью к себе, я чувствую себя таким убогим из-за всех этих мыслей, что просто хочу исчезнуть!       Мимо проезжает машина, слепящая фарами, и почему-то сигналит им, хотя они вообще никаким образом не мешают ей ехать. Прочие машины сохраняют молчание: когда они стремительно проносятся мимо, всё вокруг, включая лицо Кихёна и белые перила ограждения, то становится ярко освещённым, то снова погружается в тень. Стук колёс и рёв двигателей соединяются с шумом мелкого дождя.       — … никто не любит таких людей, — завершает Кихён. — Никому не нужны такие люди. И хотя кто-то может вслух пожалеть, похлопать по плечу, большинство всё-таки скажет: «он такой самовлюблённый, эгоистичный и слабый, с ним неприятно иметь дело». Все так говорят за спинами. Даже если и делают вид, что им не всё равно.       Голос Кихёна окончательно садится, и он больше не может говорить громко. Все силы его покидают, заставив ещё сильнее сгорбить плечи и сделать шаг к ограждению, куда он опирается в изнеможении. Мятый лист на протяжении всего этого времени продолжает болтаться у него в руке. И Хосок подходит ближе, чтобы кричать больше не приходилось.       — Но ты очень сильный, Кихён, — говорит он, прямо глядя ему в глаза. — Ты вовсе не ничтожен, брось эту чушь.       — Да ну? — тот усмехается, запрокидывая голову, и прогибается назад. — Посмотри на меня. Взгляни на меня внимательно. На всё, что я с собой сделал... ничто в итоге не смогло мне помочь. Я пытался делать всё правильно, я верил в лучшее будущее для себя и для всех вокруг, но всё равно оказался здесь. И вполне возможно, мне просто суждено было оказаться здесь… Этого было не избежать ничем, верно?.. Всё это время я только зря старался?       — Замолчи.       По лицу Кихёна ручьями стекают слёзы. Он снова держится рукой за ограждение, только теперь уже просто затем, чтобы не упасть. Его колени заметно подгибаются, голова наверняка кружится. Они, всё-таки, над пропастью, над бездонной чёрной водой — здесь у человека сразу появляется такое чувство, как будто он застыл в невесомости. Хосок делает ещё один нетвёрдый шаг.       — Разве не ты так упорно тащил на себе груз, который большинство людей, включая даже меня, просто не могут себе представить? — земля под ним как будто шатается. — Ты несколько лет работал как проклятый, и учился тому, до чего тебе нет дела; день за днём ты выслушивал жалобы чужих людей и должен был при этом улыбаться каждому из них так, как будто у тебя всё в полном порядке, хотя это было совершенно не так! В течение нескольких лет ты терпел пренебрежение и бедность, а все свои духовные и физические силы отдавал человеку, который даже не мог воспринимать тебя как… тебя. Наконец, ты в одиночку смог заработать огромное количество денег, чтобы отдать долг, который даже не ты взял… то есть, по-твоему, на это не требуется какая-то сила?..       Хосок не может ничего поделать, ему хочется закричать. Хочется резко бросить в лицо Кихёну, насколько же тот удивительный, крепкий и сколько всего он достиг, даже будучи в таких обстоятельствах, в которых большинство людей бы просто сдалось, не дойдя даже и до середины его пути. Он держался. Он так долго, так стойко держался. И теперь он наконец-то отдал все долги, которые должен был отдать. Очистился от всего и освободился.       Но у него не осталось сил для того, чтобы двигаться вперёд.       — Я так ждал этого дня… — шепчет Кихён, сухо откашливаясь. — Дня, который наконец всё закончит… но буквально в самый последний момент… когда у меня уже не было причин ради чего-то стараться… искорка некого эгоистичного желания… родилась во мне, — тогда он вдруг поднимает руку и смотрит на зажатый в ней листок. — Может быть, я подумал, у меня есть право пожить… и для себя. Хотя бы немного.       — Ты должен был жить для себя с самого начала! — Хосоку кажется, что мелкие брызги дождя попадают ему в рот, и поэтому он кашляет. — Это ведь твоя жизнь, а не чья-то ещё! И никто за тебя её проживать не станет!       — Может, оно было бы так и к лучшему, — бормочет Кихён, вновь опуская голову. — Если бы её просто никто и никогда не прожил.       Хосок с трудом выдыхает сквозь стиснутые зубы. Это невыносимо. Но куда хуже то, что это просто ужасно. Ужасно… ему так кажется. Но что думает Кихён? Если бы только он мог взять и залезть к нему в голову! Если бы он мог понять, как тот воспринимает все свои намерения и мысли… Хосок не злится на него, не собирается осуждать. Но он не хочет, чтобы Кихён видел себя таким, чтобы говорил так о себе. Чтобы собирался…       — Ты знаешь, какими были последние слова, что я услышал от мамы? — выдыхает тот вдруг. Во взгляде заметно нарастает паника. — Она сказала… «Ты молодец, Кихён». Так и было. Можешь себе представить?! Она посмотрела прямо мне в глаза, а затем вдруг назвала моё грёбаное имя — это произошло впервые уже чёрт знает за сколько лет! Я смотрел на неё тоже, видел этот мутный от боли, но всё-таки необычайно осмысленный взгляд — и вдруг понял, что она всегда всё знала! Какой-то частью своего больного мозга мама всегда понимала, что я её старший сын! Но ей нравилось мучить меня, ей нравилось выдумывать, будто она видит другое!       — Твоя мать никогда не желала тебе зла, — шепчет Хосок, ощутив, как резко перехватило горло. — Она тоже путалась во всём и страдала.       — Ну конечно, — Кихён скалится на него. — Как же я могу говорить что-то плохое… об ушедшем человеке. Какой я плохой. Какой отвратительный. Моя мать умерла в жутких страданиях час назад, а я ещё смею в чём-то обвинять её…       — Да не в этом дело, — у Хосока выходит его прервать, но ненадолго.       — Уверен, что за прошедшие месяцы ты здорово спелся с мамой, и ты точно понял её лучше, чем я, уж кто бы сомневался! — он вновь пытается повысить голос. Но тут внезапно выравнивает его: — Без шуток. Без сарказма. Наверняка ты понял всё лучше. А я вот не мог. Я и не хотел её понимать… для меня даже просто находиться рядом с ней было невыносимо. День за днём, час за часом, минуту за минутой... Нет, я вовсе не ненавидел её, но каждый раз, стоя рядом, я испытывал боль от мысли, что был ей совсем не нужен. Ей был не нужен её первый ребёнок, сын жестокого человека, который бросил её справляться одну…       — Тогда почему сегодня она назвала тебя твоим настоящим именем?..       Кихён смотрит на него, и Хосок понимает, что тот не знает. Не имеет даже ни малейшего понятия, почему. Именно поэтому и страдает. Кихён вздрагивает, затем скрещивает руки на груди, как бы пытаясь себя обнять, а может быть задушить — он чуть сгибается вперёд, всё ещё испытывая проблемы с дыханием из-за всхлипов, и бросает в воздух отчаянное:       — Зачем же было это всё?! Зачем она так со мной поступала?! Для чего ей необходимо было стирать меня, превращать меня в ничто, делать тенью моего умершего брата?! — наконец он не выдерживает и падает на колени, тут же сморщившись от резкой боли. — Нет… не то… почему в самом конце своей жизни она дала мне шанс? Почему так внезапно признала, что человек по имени Ю Кихён существует?..       — Она признала это не внезапно, — качает головой Хосок. — Ей потребовалось довольно много времени, чтобы осмыслить всё.       — И почему теперь я чувствую себя так… как будто я не могу уйти… как будто я наконец нахожусь здесь с какой-то целью… это ужасное ощущение. Всю жизнь я был ничем: чьей-то заменой, полуживым призраком, а тут… мне говорят, что я что-то из себя представляю, и мне говорят, чёрт возьми, что я молодец. Знаешь, это как будто тебя всю жизнь обманывали… а тут вдруг решили раскрыть все карты, но сделать вид, будто никакого обмана не было. Будто всё всегда было так…       — Ты никогда не был «ничем» для меня, Кихён-а, — шепчет Хосок, очень тихо.       Но тот слышит эти слова или может просто читает их по губам. Вздрогнув, он виновато улыбается, и от этой мягкой, смиренной улыбки что-то в груди у Хосока — какой-то тонкий нерв, о существовании которого он давно уже позабыл — болезненно тянет.       — Я знаю, — вполголоса говорит Кихён. — Мне жаль, что твоей любви было недостаточно, чтобы я смог почувствовать себя живым. Я всю жизнь хотел любви лишь от одного конкретного человека. Я правда ценю твои чувства и всегда их ценил... Но ничего нельзя было поделать с тем, что ты — не она. Прости.       — Но ведь в итоге ты получил от матери любовь и признание, которого так жаждал, разве нет? — Хосок слегка наклоняется, Кихён всё это время продолжает сидеть на земле.       — Да, и теперь я просто не знаю, что с этим делать, — тот чуть смеётся, запуская свободную руку в растрепавшиеся волосы. — То, о чём я так долго мечтал, наконец-то воплотилось в жизнь… но я почему-то не чувствую ни капли облегчения. Я так замучил себя, пока ждал этого чуда, что у меня не осталось абсолютно никаких сил ему радоваться… возможно, мне даже плевать теперь.       — Не говори так.       Кихён качает головой и внезапно возвращает своё внимание обратно к письму в левой руке. Он бережно разворачивает на коленях несчастную бумажку, в которую Хосок когда-то вложил очень много всего, и почему-то испытывает настолько сильное волнение, что едва не выпускает её из рук на волю жадным порывам ветра. Его глаза опускаются, но кажется, что взгляд просто не способен сфокусироваться ни на единой строчке.       — … какое это уже теперь имеет значение, — продолжает Кихён бормотать. — Любила меня моя мать или нет… какая разница… как только она ушла из этого мира, всё сразу же потеряло смысл. И я остался совсем один... Мне вдруг стало некого винить в существовании этой проклятой кровоточащей раны, — он проводит ребром ладони по своей груди, и этот жест Хосоку что-то смутно напоминает. — Мама ушла, а боль всё равно осталась. В этой боли всегда был виноват только я один. Вовсе не то, как она воспринимала меня, а то, как я воспринимал себя сам… вот в чём причина. И всю жизнь я был своим злейшим врагом, своим убийцей. Я сам стирал себя.       — Мне надо говорить своё отношение?.. — Хосок сводит над переносицей брови, исподлобья взглянув на него. — Надо мне сейчас уточнять, что я всегда видел на твоём месте лишь человека по имени Ю Кихён и никого больше?.. Человека, который не может быть ничьей тенью, потому что он достаточно прекрасен сам по себе?       — Я знаю! — Кихён подаётся вперёд, теперь уже выкрикнув это. — Я всё прекрасно знаю! Твоё письмо… оно лишь стало тому подтверждением. Оно открыло мне глаза. Знаешь, я правда заставил себя поверить, что тебе уже давно нет до меня никакого дела. И что ты тоже настолько устал надеяться на чудо, что тебе будет всё равно, случится оно или нет…       — Ну ты просто молодец! — Хосок не удерживается от желания выразительно похлопать в ладоши. — Мистер «давайте я решу всё сам за всех»! Разве это я тебе сказал, когда мы с тобой расставались? Почему ты настолько сильно не веришь в меня? Да что же мне ещё нужно сказать или сделать, чтобы ты перестал пороть чушь?..       Кихён смотрит на него снизу потерянным, испуганным, жалобным взглядом. Потом он снова опускает глаза на письмо, и сжимает тонкую бумагу в руках настолько отчаянно, как будто это его последнее спасение во всём этом неустойчивом мире; всё его тело находится просто в жутком треморе, и ветер забирается под пальто.       — Брось это, — говорит Хосок. — Достаточно поздно, но, к счастью, не слишком — моё послание всё же выполнило свою задачу. И поэтому теперь в нём больше нет нужды. Я сам здесь, я перед тобой и, если ты хочешь, я готов повторить вслух всё, что там написал. Хотя я не помню, чтобы писал что-нибудь особенно важное…       — То, что ты сделал… — Кихён перебивает его, всё-таки чуть подняв глаза. — Ты меня окончательно запутал. Именно из-за тебя появилось… то самое эгоистичное желание в моей душе… и тот факт, что я тебе написал… позволил тебе прийти сюда и остановить меня… это всё…       — Что ты имеешь в виду под «эгоистичным желанием»? — Хосок напрягается, в который раз повысив голос.       Кихён вжимает в голову плечи, боясь отвечать. Дождь к этому моменту, кажется, уже прекратился, но зато порывы ветра стали гораздо сильнее. Кихён сидит на мокром камне, закутавшись в своё тонкое пальто, отчаянно спасаясь от пронизывающего холода: сейчас он выглядит таким крошечным на фоне моста, бездонной чёрной реки и всего безумного города, и таким беззащитным перед кошмарами в своей собственной голове, что у Хосока от его вида буквально разрывается сердце. А ещё Кихён так крепко сжимает жалкий клочок бумаги в своих руках, что Хосок понимает: потрудившись над ним полгода назад, он сделал нечто невероятно важное.       — Встань с земли, — в ответ на его мягкую просьбу Кихён даже не шевелится. — Встань, или я подойду и сам подниму тебя на ноги.       Зато угроза сразу же действует: опомнившись, Кихён хватается за прутья ограждения и кое-как ставит своё непослушное тело в вертикальное положение, хотя всё ещё продолжает пошатываться. Хосок требовательно смотрит на него, всё ещё ожидая ответ на свой вопрос. Пусть тот не делает вид, будто он не услышал или успел забыть его.       — Честно говоря… — Кихён осознаёт, что деться ему некуда. Но он определённо боится озвучивать то, что крутится в его мыслях. — Я думаю, что… человеку вроде меня… вовсе незачем жить на этом свете. Пусть даже все вокруг раз за разом продолжали говорить мне обратное, я всё равно никак не могу отделаться от чувства, что я должен умереть. Как брат и как отчим, как Чунён и Тэгун…       — Когда ты уже перестанешь брать на себя всю ответственностью за страдания других?! — у Хосока в душе что-то вдруг прорывает. — Ведь ты не убил никого, Кихён! Ты совсем ни в чём не виноват, хватит! Прекращай тащить за собой эти грехи и оглядываться на прошлое! Ты уже достаточно настрадался за всё… когда же ты перестанешь… винить во всём себя…       — Человеку, который принёс всем вокруг столько боли, — Кихён медленно цедит слово за словом. — Просто продолжать жить, как ни в чём не бывало… я… не знаю, как…       — Просто дай себе шанс на счастливую жизнь! Больше никто, кроме тебя, не может этого сделать, и никто, кроме тебя самого, не может этого разрешить! И не чья-то чужая любовь тебе нужна, чтобы залатать эту бездонную дыру в сердце — а твоя собственная любовь к себе! Неужели ты этого не понимаешь?.. Пожалуйста… я прошу тебя…       Хосок хватается рукой за куртку в районе груди, вцепившись в Кихёна пылающим взглядом, умоляя его, ощущая какое-то жуткое, всепоглощающее опустошение под сердцем, приводящую в ужас беспомощность. Его в этот момент охватывает с ног до головы настолько тяжёлое чувство, что едва удаётся устоять. И в глазах опять мокро.       — Я обещаю, что буду полностью принимать тебя, каким бы ты ни был, что бы ты до этого ни сделал, — какая-то часть него всё равно боится сделать шаг вперёд. — Я искренне люблю тебя и буду продолжать любить, что бы ни произошло, кто бы что ни говорил. Я правда смогу позаботиться о тебе теперь, поэтому ты не должен бояться доверять мне всё, смело опираться на меня в любой ситуации… Я хочу показать тебе красивый, светлый мир, в котором ты сможешь без страха заниматься всем, что тебе нравится, и захочешь быть по-настоящему счастлив. Я буду внимателен, спокоен, нежен с тобой — я буду стараться. Просто дай шанс… даже не мне. Себе самому.       Кихён открывает рот, чтобы что-то сказать — на секунду его мягкая благодарная улыбка мелькает снова — но не находит подходящих слов и просто зависает в тяжёлом оцепенении. Хосок использует паузу, чтобы перевести дух и успокоить разбушевавшиеся эмоции. Он заглушает этот фонтанирующий поток слов и чувств, чтобы продолжать убеждать Кихёна, но уже без давления.       — Ты совершил много ошибок, это правда так, — Хосок начинает идти к нему. — Но ты заставляешь себя платить за них гораздо сильнее, чем должен. Это безумие, это никому не нужно, и никому от этого не будет лучше. Так не должно быть… и ты не заслужил всего этого. Самое главное, я просто уверен, ты ведь прекрасно знаешь, чего ты хочешь от этой жизни, — тут ему приходится остановиться, потому что между ним и Кихёном остаётся лишь около пяти шагов, — знаешь, но просто не считаешь себя достойным.       — Я вовсе не хочу умирать! — неожиданно вырывается у того, и Кихён протирает глаза ладонью. — На самом деле я никогда не хотел умирать! Но это так невыносимо… я завис… между тем и другим… между страхом перед жизнью и нежеланием смерти… в этом вечно подвешенном состоянии… мне кажется, у меня нет выхода. Я не знаю, куда мне бежать. Где спастись от всей этой боли, не нанося себе вред…       Хосок продолжает стоять в нескольких метрах от него, так близко и в то же время очень далеко: он хочет протянуть руку, но тело не двигается, есть нечто такое — барьер, который никак не удаётся преодолеть, нечто неразрушимое в этом влажном воздухе, что мешает им воссоединиться. Неразрешимая проблема или бесконечное противоречие… Хосок наполняет лёгкие воздухом.       — А может быть… может быть… я сам искренне хочу нормальной жизни?.. — Кихён же, выдыхает полностью. — Даже… по-настоящему счастливой жизни: уж если не как во всяких там мелодрамах, то хотя бы нечто похожее… Хочу жить в чистой и светлой квартире вместе с человеком, которого люблю: будить его по утрам поцелуями и готовить для нас обоих завтрак, ругая его за то, что он таскает со стола куски; нежно обнимать со спины, пока он работает, предлагать ему, что и где можно поправить в работе, если он попросит, подавать свежие идеи и даже вдохновлять… пускай вечером мы будем лежать в постели под тёплым одеялом, и я вдруг, смущаясь, стану шептать, как же сильно люблю его, после чего он поцелует меня несколько раз в лоб, в висок, затем в губы… и нам будет невероятно хорошо друг с другом на протяжении всей ночи, поэтому мы оба проспим все свои дела и следующим утром станем шуточно выяснять, кто был в первую очередь виноват в этом…       Кихён на секунду останавливается, зажмурив глаза и переведя дух — затем набирает новую порцию воздуха, продолжает с возрастающей интонацией в голосе:       — Я правда хочу иметь друзей: вместе с ними смотреть фильмы или играть в видеоигры, злиться на них за то, что они разбросали попкорн повсюду; и я хочу иметь одного друга, который вечно будет меня бесить, но при этом я всё равно буду с ним почти постоянно общаться и чувствовать от этого радость… а ещё, знаешь, я хочу петь, я искренне хочу петь красивые, эмоциональные песни, я хочу, чтобы мой голос услышало множество людей по всей стране, а может даже и по всему миру… больше всего я мечтаю давать своим голосом надежду и успокоение людям. Чтобы на меня смотрели и говорили: «Ты молодец, Ю Кихён»…       Кихён коротко всхлипывает, но в этот раз он уже не срывается на плач, а смотрит прямо на Хосока ясным, сияющим взглядом — а у того, в свою очередь, мурашки идут по коже от этого взгляда: от количества искренней надежды, написанного на опухшем лице, и отчаянной мольбы — в его тихом голосе. Кихён поднимает бумажный листок на уровень груди.       — Этим письмом… ты заставил меня понять, насколько же сильно я мечтаю быть счастливым в действительности. Я понял, что хочу видеть свет и идти к нему, что очень хочу меняться и становиться лучше с каждым днём; и конечно, я хочу, чтобы люди вокруг меня всегда были счастливы… но… но… это так сложно. Это так невыносимо сложно… — он качает головой. — Я чувствую, как безумие идёт за мной по пятам и как стремится схватить меня сзади, куда бы я не подался — оно как будто огромный свирепый волк, чёрный зверь, живущий в моей тени… стоит только дать крошечную слабину, и он почувствует это сразу же, а после накинется на меня и снова станет драть на куски… вот почему я боюсь. Я просто ужасно его боюсь. Я понимаю, что не может быть такого, чтобы всё было только хорошо и чтобы мне всегда было, чему радоваться. Кроме того, я продолжу совершать тупые ошибки, а дорогие мне люди временами будут страдать… я смотрю в будущее и всё ещё вижу темноту. Мне с этим ни за что не справиться.       — Посмотри на меня сейчас, Кихён, и послушай, что я скажу, — Хосок находит в себе силы, чтобы подойти к нему почти вплотную, чтобы начать отчётливо видеть каждую дорожку слёз, блестящую у него на щеке. — Разумеется, на этом всё не закончится а, даже, возможно, кое-что только начнётся. И наверняка нам будет сложно… но всё это не имеет значения. Ведь я буду рядом с тобой. Только скажи — я обниму тебя так крепко, что в этих объятиях никакое чудовище тебя не достанет. Я буду шептать тебе на ухо тёплые слова, я буду говорить тебе, какой ты замечательный, и ты даже не услышишь скрежета его когтей… ты мне веришь?..       Вспышка загорается в глубоких, тёмных озёрах глаз: на дне пересохшей ямы что-то снова рождается — их давно застывшая поверхность оживает, и через край хлещет надежда. Капля этой надежды касается бледно-розовых, искусанных губ, заставив их приоткрыться:       — Верю, — Кихён пропускает очередной вздох. Смотрит на него так, будто он — весь его мир. — Хосок, пожалуйста, спаси меня.       Это выбор, который он сделал на этот раз. Мятый листок, исписанный мелким ровным почерком, вылетает из его пальцев и, подхваченный ветром, уносится с моста прочь. Потом Хосок ощущает тепло — особое и больше даже похожее на жар: как будто посреди мёртвой, холодной пустыни кто-то зажёг костёр... Руки Кихёна соединяются где-то у него на спине, лицо утыкается в шею. Кихён продолжает бормотать, обжигая шёпотом кожу: «спаси меня, умоляю».       Прошу, сожми меня крепче и больше никогда не отпускай. Будь рядом, смотри на меня, улыбайся мне, покажи мне свет в этом бесконечном мраке. Я устал, я так страшно устал от всего, я так больше не могу, не выдержу, сломаюсь… просто будь рядом.       Вытащи меня отсюда.       Хосок чувствует эту тяжесть. Она падает на него, как удавка на шею, отчаяние Кихёна тянет его вниз. Он быстро понимает, что вот-вот способен задохнуться даже в этом холодном влажном воздухе. Кажется, они способны упасть вдвоём — провалиться сквозь железобетонные конструкции под ногами — прямо в бездонную чёрную реку, и никто не спасёт их, и они утонут, держась друг за друга, и никто никогда не найдёт их там. Так всё и будет, если поддаться.       Выждав ещё пару секунд, Хосок мягко отстраняет Кихёна от себя. Сначала тот пытается сопротивляться, льнёт даже сильнее к его груди, чаще дышит в шею, но Хосок сильнее и в то же время он очень ласков — Кихёну ничего не остаётся, лишь поддаваться его рукам, следуя за этими решительными жестами. Хосок как можно бережнее, стараясь не причинить боли, сжимает тонкие плечи, пока Кихён всё равно продолжает упираться ладонями ему в грудь с огромной силой, не желая разжимать пальцы.       — Послушай, — он вкладывает в свой голос огромное количество нежности и ещё больше искреннего облегчения, начиная успокаивающе гладить того по предплечьям. — Я хотел бы пообещать тебе всё на свете, но если сейчас я сделаю это… я ведь солгу, — печальная улыбка касается его губ, и Кихён вздрагивает. — Я совсем не хочу тебе лгать, ведь это неправильно и это разобьёт нам обоим сердце… — пальцы на куртке сжимаются ещё сильнее, — ты просто умница, ты делаешь и говоришь всё правильно — он наклоняется и подбадривающе целует Кихёна в лоб. — Ты такой замечательный, и я обещаю дать тебе всё, что смогу. Но всё-таки… пойми, что у меня не получится тебя спасти. Не строй иллюзий на этот счёт, хорошо?       Руки Кихёна внезапно слабеют, и он поднимает лицо, искривлённое паникой. Хосок убирает налипшие ему на лоб волосы, затем начинает гладить его по щеке, указательным пальцем вытирая с неё слёзы. Кихён следит за его движениями, не шевелясь и боясь даже выдохнуть, как будто боится разрушить это драгоценное и трогательное мгновение.       — Я смогу служить тебе поддержкой и опорой — я буду как место, к которому ты всегда можешь обратиться, когда тебе невыносимо тяжело… — Хосок всё-таки прижимает его к себе ближе так, что их лица оказываются совсем рядом, и нос почти касается носа — но теперь не позволяет зацепиться за себя. — Однако я не собираюсь насильно толкать тебя вперёд. Нет, ты сам должен идти. Даже если твои ноги переломаны, а сердце разбито вдребезги… я буду рядом с тобой, буду держаться поблизости, поэтому не позволю тебе упасть или порезаться об осколки. Но тащить верхом на себе не стану, даже не надейся — и не стану поддаваться, если вдруг попытаешься утянуть меня вниз. Я кину тебе верёвку, буду стоять рядом, терпеливо ожидая, пока ты найдёшь собственные силы на то, чтобы выкарабкаться из любой ямы.       Кихён всё ещё в оцепенении, не может ничего сказать: Хосок видит бурю у него в глазах, ужасный шторм, охвативший его чувства и мысли; ведёт носом по щеке и выдыхает в ухо «ты очень сильный» — тот резко мотает головой.       — Это твоя жизнь, и тебе по ней идти, — Хосок вновь отстраняется, серьёзно взглянув на него. — Ты можешь разделить со мной свою боль, но никогда не перекладывай на меня ответственность.       — Я не справлюсь, — бормочет тот себе под нос.       — Справишься.       — У меня ничего не получится… — Кихён смотрит на него с ясным выражением «это всё бесполезно».       — Должно получиться.       «Не плачь, — произносит Хосок одними губами. — Не плачь больше». И наконец снова обнимает Кихёна, очень-очень крепко, давая понять, как он верит в него, и что готов ждать сколько угодно, прежде чем тот найдёт в себе источник сил и решимость держаться. Как бы много времени это ни заняло, Хосок будет очень терпелив. Он научился быть терпеливым. Время совсем не лечит, но даёт надежду, будто что-то может исправиться. И ты никогда точно не знаешь, что ждёт тебя впереди.       «Мы вовсе не обязаны всегда быть счастливыми… С другой стороны, если нам больно сегодня, это не значит, что завтра мы тоже почувствуем эту боль…»       — Ты можешь дать этому миру слишком много, — говорит Хосок, крепко держа Кихёна за руку. — Мир не должен тебя потерять.       — Я правда не знаю, — тот продолжает мотать головой, но теперь его слова звучат куда менее уверенно, и без прежней неистовой паники. — Не знаю…       — Прямо сейчас давай мы хотя бы уйдём с моста, — предлагает он, утягивая того за собой прочь от ограждения и от опасного края. — Для начала этого будет вполне достаточно.       Зависший в пустоте островок отчаяния остаётся за их спинами — и из тумана снова восстаёт сияющий реальный мир. Хосок счастлив наконец ощутить мягкую, устойчивую землю под ногами. Но куда больше он счастлив накрывать тёплую ладонь Кихёна своей, вовремя предостерегая его, чтобы тот не споткнулся темноте о торчащие камни — они будто вдвоём преодолели неустойчивый мост и всё-таки оказались на нужном берегу. Мотоцикл с работающим мотором оказывается на прежнем месте: Хосок передаёт Кихёну шлем, а сам тут же слышит, как надрывается телефон в кармане.       «С чего бы это вдруг… в такое время?..» — он изумлён видеть имя Минхёка на дисплее. Вообще-то, не хочется сейчас отвечать и не хочется ни на мгновение оставлять Кихёна без внимания, но что-то говорит Хосоку, что он должен принять этот вызов. Ничего не удаётся поделать с этим предчувствием, и в итоге он прикладывает телефон к уху. Ладонь Кихёна продолжает лежать в его ладони.       — Я слышал, мама Кихёна умерла! — Минхёк орёт в трубку, как будто это совсем не то событие, о котором стоило бы говорить шёпотом. Хотя разумеется, что тот ведёт себя так из-за того что напуган. — Кихён знает? Он в Сеуле? Ты нашёл его? Ты говорил с ним?       «Откуда вообще…» — Хосок зависает в замешательстве, разве что, большим пальцем продолжая вырисовывать линии на чужой ладони. В трубке слышен ещё голос, более тихий, он шипит что-то вроде: «Да не наседай ты так сразу на него!»       — Да, — Хосок отвечает разом на все вопросы. И не знает, что сказать дальше.       — С ним всё в порядке?! — Минхёк продолжает наседать ещё активнее, того и гляди залезет трубку или глаз в неё просунет как минимум. — Он с тобой?       — В порядке, — Хосок путается, на какие вопросы ему отвечать. — Со мной.       Слышно, как Минхёк отчитывается об услышанном на задний план, и с заднего плана отзываются: «ох, ну слава небесам». Минхёку трудно справиться с эмоциями: беспокойством, испугом, чувством облегчения — и он с трудом хватается за слова, пролетающие на бешеной скорости сквозь его разум.       — Мы… могли бы… нам… давай… — Хосоку не удаётся составить из этих обрывков конкретную фразу, но смысл он улавливает заранее: — Мы можем приехать?       Он с сомнением косится на Кихёна. Сидя боком на сидении мотоцикла, тот смотрит в сторону, на дальнюю часть города, сияющую огнями, со спокойным и лишь немного радостным выражением на лице. Но уловив направленный на себя взгляд, поворачивается и спрашивает:       — Это Минхёк? — и что между ними всеми за телепатия такая? Хосок кивает. — Я очень соскучился по Минхёку.       Хосок понимает его, вздыхает и называет в трубку адрес. Это недалеко. Первая пришедшая на ум забегаловка: там продают много видов жареной курицы, а самое главное, она работает до полуночи. Просит Минхёка быть там через сорок минут, не раньше. И успокоиться.       — Почему через сорок минут?.. — Кихён недоумённо склоняет голову на бок.       — Потому что если бы я этого не сказал, он примчался бы туда уже минут через пять — я не знаю, как — но примчался бы, не сомневаюсь. А нам нужна хотя бы минута тишины. И я хочу быть уверен, что ты правда в порядке. Хочу тихо посидеть с тобой наедине хоть немного.       Кихён тянется к нему, но не успевает снова упасть в тёплые объятия, поскольку телефон Хосока униматься в кармане не собирается. Ну а это ещё что?.. Вряд ли кто-то другой может прямо сейчас звонить ему по делу — поэтому сначала он даже в экран смотреть не хочет, но рингтон слишком громкий и слишком раздражает. Приходится взглянуть.       Похоже, он ошибся с выводами.       — Я не буду тебе отвечать, — цедит под нос, чтобы Кихён не услышал. И нажимает на сброс. Ему почему-то неловко разговаривать с Чангюном, когда Кихён рядом. Тот наверняка поймёт или догадается, кто собеседник — хотя, скорее всего он уже это понял каким-то шестым чувством, потому быстро уткнулся лицом Хосоку в плечо и сделал вид, что ему не до чего нет дела. Бросив на него короткий взгляд, Хосок переходит в мессенджер.       «А международные звонки — это разве не слишком дорого?..»       «Могу себе позволить» — быстро приходит ответ.       Кихён вдруг обнимает его за талию, до этого как-то незаметно расстегнув молнию на куртке, чтобы забраться руками под неё. Так между холодными ладошками и кожей остаётся только вязаный свитер — Кихён перебирает пальцами в районе его поясницы, что пускает по телу приятную щекотку.       «Ну как, вы там у себя разобрались?» — Чангюн пишет ещё раз; Хосок занят чтением, чтобы слишком отвлекаться на ласковые прикосновения, но ничто не мешает ему тихо млеть, задержав дыхание.       «Разобрались?..» — он догадывается, о чём речь, но не очень понимает, как тот мог узнать об этом.       «Минхёк сейчас мне передал, что Кихён с тобой и с ним всё в порядке»       — Да когда?.. — Хосок не удерживается от того, чтобы произнести это вслух. Он дёргается, поэтому Кихён заинтересовано поднимает голову с его плеча и кладёт её снова, уже набок, затем смотрит, ужасно устало, но довольно-таки ясно — и в его оживших глазах шевелится что-то тёплое. Трудно оторваться от этого взгляда, трудно под ним не забыть обо всём остальном, что только есть в этом мире, просто невозможно не поцеловать сухие губы Кихёна коротко, оставив на них невольную полуулыбку. В это время Чангюн уже начинает заваливать его сообщениями, интересуясь, почему он молчит.       «Стой… так это ты сказал Минхёку, что произошло?» — до Хосока вдруг доходит.       «Да~»       «Да как вообще ты умудрился оттуда…?!»       «Я всё обо всём знаю, хён»       Хосок закатывает глаза. В самом деле, ну и чему здесь удивляться... Как бы то ни было, он даже не уверен, радоваться или нет тому, что все узнали так быстро… Разве им с Кихёном не нужно время, чтобы наедине отойти оттого, что произошло?.. Но а впрочем, у Кихёна было столько неподдельной радости в глазах, едва он догадался про Минхёка… он, должно быть, просто не хочет оставаться в этой туманной темноте, на перекрёстке шумных дорог, цепляясь за человека, который стал для него единственной спасительной ниточкой — а хочет оказаться поскорее в светлом, шумном месте, где что-то ещё сможет связать его с этим едва не ускользнувшим от него миром.       «Я просто подумал, что не хочу оставлять тебя со всем этим в одиночестве» — объясняет Чангюн.       И тут Хосок осознаёт. То, что ему в любом случае не пришлось бы тащить Кихёна на себе в одиночку. Он вовсе не один, другие люди — люди, которые тоже поняли, насколько же важно заботиться о тех, кто рядом — помогут ему. И не только на него Кихён сможет теперь опереться, если ему будет это необходимо. Хосок тоже всегда может взяться за протянутую руку друзей. Они с Кихёном не сами по себе, не наедине друг с другом стоят особняком против этого пугающего, непредсказуемого мира — на самом деле им есть, кого ещё попросить о помощи.       «Пускай у вас теперь всё будет хорошо»       Убрав телефон, теперь уже, он очень надеется, что окончательно — Хосок возвращает внимание Кихёна к себе. Перекинув одну ногу через сидение мотоцикла, он поворачивается к нему, а после берёт его лицо в свои ладони. Не для того, чтобы что-то сказать или лишний раз прикоснуться, а только чтобы обменяться взглядами. Взглядами, в которых загорается пламя.       — У тебя красивые волосы, — всё-таки произносит Кихён, заинтересованно глядя уже поверх его глаз. — Честно признаюсь, я тебя с ними вначале не узнал.       — Они… немного умирают, — хмурится Хосок, зажимая между пальцев свои сухие, как солома, обесцвеченные пряди.       Он чувствует себя неловко, когда Кихён запускает свою ладонь в них. Вообще, вначале он хотел просто последовать совету той девочки с косичками, которая подала ему эту идею ещё в мае, но оказалось, что синий как-то не очень смотрится на чёрном… вот так, недолго думая, Хосок стал блондином. С синими кончиками. Иногда он страшно ненавидит себя за это, но иногда собственный вид в зеркале доставляет ему огромное удовольствие, поэтому он продолжает снова и снова обесцвечивать корни. С такой внешностью, по крайней мере, дети любят его больше — это факт.       — Всё-таки, ты совсем не умеешь за собой ухаживать, — Кихён хмурится, наморщив нос, оценив плачевное состояние его волос.       — Уверен, ты в этом разбираешься лучше, — Хосок улыбается, вспомнив, что шевелюра Кихёна никогда не была похожа на веник или мочалку, несмотря на множество покрасок подряд.       Он позволяет Кихёну пальцами расчесать себе волосы, а сам смотрит на его шею, на тот участок кожи, который виден из-под воротника пальто. И он точно не уверен, потому что вокруг довольно темно — но кажется, он заметил тонкую царапину на бледной коже. Или даже две.       — Я тебя правда очень сильно люблю, — говорит Кихён вдруг, заставив Хосока поперхнуться воздухом. Он, конечно, давно это понял, всё же тот сказал об этом уже не раз косвенно, но вот так напрямую — только теперь. И это ощущается совсем по-иному.       — Я знаю, — отвечает он, почему-то, как будто ему захотелось поиздеваться или передразнить за те слова на мосту, однако быстро добавляет: — Я тоже тебя люблю.       — … но я всё ещё искренне ненавижу себя самого, — заканчивает Кихён, глядя тоскливо и холодно. — И не знаю, смогу ли когда-нибудь перестать.       Хосок ощущает секундное замешательство, затем хочет потянуть руку, чтобы взять его за подбородок, погладить щёку успокаивающим жестом — но одёргивает себя. До того, как лицо Кихёна успевает запылать стыдом, до того, как он пугается собственных слов и реакции на них, Хосок показывает ему широкую улыбку и не позволяет отстраниться, ведь так тот может свалиться с сидения мотоцикла. Затем говорит:       — Но ты же постараешься, верно?..       Глаза Кихёна расширяются в недоумении. Мотоцикл шатается. А Хосок придвигается ближе.       — Ты будешь слушать меня, всё, что я говорю? Постараешься найти и увидеть в себе всё хорошее, что я в тебе вижу? Даже если не веришь врачам… хоть мне-то верить будешь? Ты будешь пытаться открыть для себя тот мир, который я тебе показываю?       — Да… ну… наверное, — Кихён всё же отклоняется, причём так сильно, что его спина виснет над землёй под углом где-то в пятьдесят градусов по сравнению с обычными девяносто.       — Если не будешь, то я очень обижусь, — и Хосок практически нависает над ним.       — Не надо… обижаться.       — А я возьму и обижусь.       Кихён всё-таки не удерживает равновесие и, из-за того что отрывает от земли ноги, оказывается близок к тому, чтобы скатиться с сидения кубарем. Хосок быстро реагирует и хватает его, но на этом моменте сам шатается в бок, панически размахивая рукой — Кихён наконец спрыгивает на твёрдую землю, потянув его в бок ещё сильнее. В конце концов — и Хосок даже сам не понимает, как это у них так получается — и Кихён, и мотоцикл остаются в стоячем положении, а только он один с грохотом летит на землю.       — Ты в порядке?! — Кихён оббегает машину и обеспокоенно склоняется над Хосоком, который перевернулся на спину и лежит теперь в пыли, разглядывая над собой небо. Как ожидалось, никаких звёзд. Огни мегаполиса всё засветили.       — Давай как-нибудь на природу съездим, — вырывается у него само собой, и он даже не спешит хвататься за протянутую руку. — Я соскучился по звёздному небу.       — Да чего это с тобой?.. Ты головой ударился?       Как раз в этот момент по перекрёстку проезжает машина: она в нескольких метрах, но зачем-то им сигналит, на полной скорости проезжая мимо — ну что сегодня за день такой? Чего им всем надо? Пусть бы и ехали по своим делам, зачем же на других людей пялиться… Да ведь темно ещё, разве что фонари перед мостом светят — так для чего же глазеть по сторонам, лучше бы на дорогу внимательно смотрели…       Хосок оперативно вскакивает ноги, до того, как обеспокоенный и сбитый с толку Кихён успевает сесть на колени рядом с ним — затем быстро отряхивается и встаёт напротив него, как-то странно улыбаясь. Для Кихёна это точно странно: тот в недоумении хмурит брови — но Хосок ведёт себя, будто бы так и надо, запрокинув голову назад и набрав полные лёгкие холодного, мокрого воздуха. У Кихёна всё ещё замешательство на лице.       Хосоку хочется сказать, что он счастлив. Несмотря на то, что он эмоционально истощён, несмотря на то, что события этого вечера можно назвать радостными весьма сравнительно, и несмотря наконец на то, что он очень слабо представляет, что приготовило ему, вернее, всем им, будущее — главное, что ему больше не страшно. Какая-то часть напряжения, которую из груди всё никак не удавалось вычистить день за днём, месяц за месяцем, наконец ушла. Вот почему Хосок испытывает подобную эйфорию. Он берёт растерянного Кихёна за плечо.       — Знаешь, мне иногда говорят, что я чокнутый, — ухмылка скользит по его губам. — За последний год так вообще частенько говорили. И я подумал… Пускай. Другие могут думать, что захотят, главное, я сам проживаю день за днём, искренне наслаждаясь всем, что делаю. И пусть я не могу сказать, что доволен этой жизнью на сто процентов… я ценю те прекрасные моменты, когда могу быть честен с собой. И с другими близкими мне людьми.       — Ты… что ты имеешь в виду?.. — Кихён смотрит на него практически… завороженно.       — Не то что бы я обладаю каким-то правом говорить тебе, как жить и ради чего, — Хосок медленно перекладывает ладонь ему на грудь. — Но ты должен знать, что никто ничего не знает в этом проклятом шумном городе. Никто не смеет осуждать тебя. До тех пор, пока то, что ты делаешь, не вредит ещё чьей-то чужой или твоей собственной жизни, — всё правильно. Помни об этом, и тогда, может быть, у тебя всё будет хорошо.       Кихён фыркает: «Может быть…» — в его взгляде опять мелькает смятение.       — Я чувствую себя так странно… да что вообще происходит?..       — Всё в порядке, — Хосок дарит ему ещё одно короткое объятие. — Что бы с тобой ни происходило и как бы ты себя не чувствовал, в этом нет ничего странного. Я сам увидел и пережил множество «странных» вещей. Но главное, что теперь я стою здесь, ты — рядом со мной, а огни в городе всё такие же яркие. Завтра настанет новый день, который что-то нам принесёт, но сейчас мы просто поедем в забегаловку, встретим там Минхёка с Хёнвоном и заставим их купить нам курицы… а всё остальное не так уж и важно.       Ещё пару секунд в глазах Кихёна плещется непонимание, но потом он ловит его взгляд, расслабляется — и наконец-то полностью успокаивается. Говорит одними губами «спасибо». Хосок поднимает с земли и снова даёт ему защитный шлем. Но прежде чем надеть его, Кихён ещё какое-то время пытается разглядеть себя в отражении. Его нахмуренное лицо разглаживается.       — Нет, мы вовсе не странные, — тихо говорит Хосок, убеждаясь, что мотор нормально работает. — Много что вокруг странно, если взглянуть с другой стороны.       Кихён отводит глаза. Не сказав ему ничего, он надевает шлем на голову. Хосок освобождает место позади, позволяет обхватить себя за талию — Кихён это делает так же крепко, как всегда, и в его прикосновениях присутствует оттенок... нежности. Хосоку кажется, он провёл всю жизнь в поисках именно этого ощущения — этого удивительного, ни с чем не сравнимого тепла.       Хосок плавно двигается с места.       Сегодня Кихён смотрит в зеркало и видит там человека, с которым не хотел бы иметь никаких дел. Сегодня Хосок всё ещё не может смириться с тем, что так остро воспринимает боль окружающих. Сегодня люди вокруг бывали до ужаса раздражающими. А ещё сегодня, ко всему прочему, шёл дождь.       Но Хосок знает, что однажды — это будет не завтра, не послезавтра, не на следующей неделе, не в следующем месяце и, может быть даже, не в следующем году — и всё же однажды они смогут встать перед зеркалом, улыбнуться своему отражению и честно, без сомнений сказать: «Ты молодец» — этот день точно должен настать. Причём это никак не будет зависеть ни от чокнутого мира, ни от его чокнутых правил, на это не сможет повлиять ни чье-либо чужое мнение, чьи-то обвинения или надежды.       Они все проходят здесь собственными путями и оставляют разные следы. Они все думают по-разному. И надеются на абсолютно разные вещи.       Но самое главное, что все они могут быть здесь по-своему счастливы.       А остальное не так уж и важно.