Sick Boy

      Небольшой светлый кабинет: стол и два кресла, картинки-вышивки с котятами на стенах, шкаф, узкая полка с двумя фигурками человечков из горного кварца и ворохом пыльных открыток, сложенных в небрежную стопку — это место сегодня наполнено какой-то необыкновенной прелестью.       Солнце проникает в помещение сквозь окно, завешенное потертыми жалюзи, бросает на всё резкие ржаво-медовые полосы: поверхность деревянной столешницы ярко вспыхивает, а по паркетному полу скачут зайчики.       Разнежившись в своём кресле, откинувшись на обитую бархатом спинку, Хосок смотрит на женское лицо перед собой сквозь полуприкрытые от слепящего света веки. На этом лице, тоже расчерченном полосами, играет доброжелательная улыбка — играет сегодня, как и всегда, потому что улыбка эта нисколько не зависит от погоды.       А настроение Хосока частенько зависит от того, какого цвета небо над головой. И к счастью, прямо сейчас в распахнутую форточку, через которую в кабинет проникают сильные запахи цветения и звуки громкого детского смеха со двора, можно разглядеть насыщенно-голубой клочок вверху. Вот почему Хосоку так хорошо. Голубой всегда связывался в его голове с музыкой, вдохновением, но самое главное — со способностью делать счастливыми других людей.       Пытаясь уловить слухом, как вдалеке журчащими переливами чирикают птицы — чем-то похоже на ручеёк, бегущий по камням — Хосок улыбается.       — В последнее время тебе гораздо лучше, не так ли? — произносит женщина, наконец, и подвигает ближе своё кресло, так что грудью почти опирается на стол.       — Да, пожалуй, — Хосок отвечает, не задумываясь. Он не видит никаких причин отрицать своё хорошее настроение, которое стало заметно преобладать над плохим в последние дни. — Это приятно.       Та не может удержаться от добродушной усмешки. Подперев щёку рукой, поставленной локтем на подлокотник, Хосок смотрит на неё, снова и снова, как смотрел неделю за неделей — но теперь он уже не задаёт вопросов по типу: «Зачем я здесь?», «Почему я говорю с ней об этом?», «А есть ли от этого всего хоть какой-то толк?» — ему просто комфортно и легко. Хотя он даже до сих пор не уверен до конца, что внимание и советы этой женщины на самом деле серьёзно помогают ему, психотерапевтические сеансы вызывают у него приятные ощущения и ассоциации сами по себе. Этого вполне достаточно, чтобы продолжать на них ходить.       — Есть, впрочем, нечто такое, что меня беспокоит, — признаётся он, уже давно определив для себя, что не собирается ничего скрывать. Времена, когда он по возможности старался держать при себе свои чувства и мысли, подошли к концу. — Всё-таки, как бы хорошо мне ни было и как бы я ни был рад очередному дню, я никогда не перестаю ощущать, будто что-то не так с целым куском моей души. Кажется, что где-то внутри неё есть зияющая пустота: и когда она напоминает о себе, мне тут же перехватывает дыхание. Когда-то я потерял нечто важное и теперь никак не могу это найти… и нет, конечно, я знаю что именно потерял — но дело не в этом. Не в какой-то конкретной потере… это правда сложно объяснить. Кажется, будто я лишился большего, чем ожидал лишиться. Большего, чем даже было у меня… я лишился чего-то, что никогда не смогу восполнить или заменить.       Хосок снова бросает взгляд на форточку. Какая-то девочка на улице пронзительно визжит, а за этим следует звук удара мяча о стенку. Он ловит себя на мысли: пускай даже ему вполне комфортно быть в этом кабинете и открыто говорить о своих чувствах, гораздо сильнее он хочет оказаться там, где незнакомые дети купаются в лучах утреннего солнца, с головой погружённые в каждое мгновение своих жизней.       — И даже если я верну это «что-то» в один прекрасный день, в любом случае останется некое чёрное пятно в моей душе, которое не закрасить, дырка, которую не зашить… простите, что вечно говорю метафорами. Я не знаю, так это или нет на самом деле. Это просто то, что я чувствую... Это похоже на пустоту и одновременно — на тяжёлый груз. Груз всё время привязан ко мне и тянется следом, поэтому мне никак не избавиться от него: абсолютно не важно, куда я пойду, или как быстро буду бежать — эта тяжесть приросла ко мне, и я совсем не верю, что однажды смогу почувствовать облегчение, — после чего Хосок добавляет, чтобы его правильно поняли: — Жить это, впрочем, особо не мешает, радоваться — тоже. И большую часть времени я на самом деле чувствую себя хорошо. Просто в определённые моменты что-то вдруг накатывает.       Психотерапевт долго разговаривает с ним, в основном, о таких вещах, как принятие, как смирение с потерей, восстановление после травмирующего опыта — о том, как это всё важно, чтобы жить полной жизнью, чтобы дышать полной грудью, как необходимо психике человека быть гибкой, чтобы та могла возвращаться в прежнюю форму, насколько бы сильно по ней не ударяли. И главное — почему нужно уметь отпускать.       Хосок подозревает, что этой женщине всё же не хватает квалификации, чтобы найти к нему правильный подход в этом вопросе. Что бы она ни говорила и какие бы ни приводила доводы, он чувствует глубинное отторжение ко всем её словам. И знает, почему.       — А что, если я не хочу отпускать?.. — что-то подбивает его ляпнуть. — А что, если есть такая возможность, что я потерял «это» не навсегда?       Женщина знает, что стоит за его словами, хотя, конечно, лишь в общих чертах. Но в разговоре с ней Хосок всё равно использует слово «это». Он как бы доверяется, но не доверяет: даже её внимательного, тактичного подхода недостаточно для того, чтобы он мог целиком выложить свою душу на стол. Да ему, впрочем, и не кажется, что это обязательно. Психотерапевт в самом деле помогла ему с некоторыми не самыми лёгкими ментальными проблемами, но у него есть и такие, которые он предпочёл оставить при себе. Хосок подумал, уж лучше он будет хранить эту тяжесть внутри, лично держать её под контролем, чем при попытке выдрать из души с корнем — травмируется ещё сильнее.       Может быть, есть такие проблемы, которые человек способен решить только наедине сам с собой, и даже от квалифицированной помощи не будет толку. Это не что-то серьёзное и не что-то угрожающее жизни: просто маленькое тёмное пятно, слабость, иногда дающая о себе знать. Чтобы справиться с этой слабостью, Хосок должен разобраться в своём отношении к жизни и найти способ двигаться по ней, не спотыкаясь о те преграды, которые время от времени подбрасывает память.       А может, дело действительно только в этой женщине, которая не смогла и не сможет полностью его пробить.       — Когда мы упорно не можем отпустить кого-то из нашего прошлого, — она никогда не стыдит его за мысли и не смеётся над ними, но старается доходчиво объяснить то, в чём он не прав по её мнению, с видом физика-теоретика перед кафедрой, — это тянет из нас ресурсы, понимаешь? Ты отдаёшь часть своей энергии призраку. Ты бросаешь её в пустоту. А ведь мог бы потратить её на заботу о себе, о тех людях, которые прямо сейчас находятся с тобой рядом…       Призраку. Ему в голову остро врезается это слово. Но он уже научился не давать всяким негативным мыслям, особенно налетающим внезапно, захватывать над ним контроль. И он отмахивается от мерзкого ощущения во рту.       Наконец психотерапевт предлагает то, что, на удивление, ему нравится. Она предлагает написать письмо. Это банальное упражнение, одно из самых известных в практике работы с утратой, и оно имеет доказанный эффект. Письмо в прошлое: в нём ты обращаешься к человеку, которого хочешь отпустить, или к вещи, которую потерял, а может, к периоду жизни, что для тебя закончился — излагаешь на бумаге всё, что сердцу хочется изложить, например, благодарность за ценные воспоминания. Это могут быть как хорошие, так и плохие эмоции. Никакой точной формулы нет.       — Просто берёшь лист и начинаешь писать, обращаясь к человеку так, как будто он перед тобой. Но ничего не стесняешься, потому что на самом деле тот человек этого не прочтёт, — даются вот такие инструкции. — Не нужно никуда отправлять это письмо и лучше даже потом не оставлять его у себя. Смысл вовсе не в результате, а в самом процессе. Результат, вполне возможно, тебя даже не устроит, но сами эти минуты, когда ты наконец отпускаешь на бумагу всё, что тебя гложет, и когда пытаешься разобраться с хаосом чувств в груди, чтобы прийти к пониманию того, что делать дальше — вот что по-настоящему важно. Ты увидишь, тебе сразу же станет легче, когда дашь накопившимся в душе словам выйти наружу. Груз ослабнет, и ты сможешь увереннее идти вперёд.       Хосок не уверен, что та тяжесть, лежащая на его душе, — это слова. Он пишет так много лирики в последнее время, а та продолжает изливаться из него всё сильнее с каждым днём, как бурный поток. То ли у него в душе чёрная дыра без дна, из которой он может вынимать слова бесконечно — то ли проблема вовсе не в этом. Но как бы то ни было, идея с письмом его вдохновляет.       Когда он оказывается на улице, то сразу же начинает стирать проступивший на лбу пот. Хочется снять куртку. Хочется надеть что-то лёгкое и быстро-быстро побежать. Прямо как бегут по двору дети, пинающие друг другу ярко-зелёный резиновый мячик. Хосок останавливается на тротуаре и наблюдает за игрой, всё ещё думая о том, что он хотел бы присоединиться к веселью. Ему ничего особо-то не мешает, на самом деле: как только мяч катится в его сторону, он отдаёт лёгкий пас пацану в надвинутой на глаза красной кепке. И улыбается. Во все тридцать два зуба.       Несмотря на лёгкое недоумение в начале, ребятам требуется ровно три минуты, чтобы принять его за своего. Хосок искренне любит детей, и он счастлив, когда удаётся поиграть с ними. Открытые, понятные эмоции на лицах и неиссякаемая любознательность, которой в глазах у взрослых почти не увидишь, непредвзятость и простодушие — дети обладают всем этим, вот почему Хосоку настолько хорошо находиться в их обществе. Едва ли что-то способно лучше выдернуть его из растерянного ступора, из этих тягостных мыслей о собственной судьбе, чем бесхитростная радость в детских глазах.       Задней мыслью Хосок думает, что восполняет таким образом своё частично утраченное детство. Он на самом деле не помнит, чтобы ребёнком так просто играл с кем-нибудь в мяч, если не считать уроков физкультуры. В основном он сидел, заперевшись в своём одиночестве, в своём отрицании мира, и отдавал душу музыке.       Однажды до Хосока дошло, что в мире существует огромное количество вещей: чудесных, удивительных, весёлых вещей, которых он ни разу не пробовал. Вокруг то и дело подворачивается множество возможностей испытать радость, пускай даже всего лишь на несколько минут — но это уже делает его жизнь немного красочней и ярче. Хосок начал намеренно искать способы наполнить свою повседневную жизнь солнцем, даже в те дни, когда всё небо затянуто тучами. Ему хочется собрать как можно больше ярких, счастливых воспоминаний.       — Хён, а ты рядом живёшь? — после пятнадцати минут смеха, шуток, перебрасывания мяча, когда Хосок чувствует, что дети определённо устали за ним гонятся, все наконец-то переводят дух. Рядом с ним на толстый древесный корень, торчащий из земли на краю площадки, садится тот самый мальчик в красной кепке.       — Мм… не особо, — отвечает Хосок, отряхивая пыль с джинсов. Хотя он снял куртку, пот течёт у него по шее, и футболка из-за этого становится влажной — ветерок начинает мерзко пробирать, всё-таки, ещё не лето на дворе. — Но я иногда прихожу сюда. На самом деле, до моего дома отсюда можно дойти пешком. И всё равно это довольно неблизко.       Мальчик кивает, сосредоточенно ковыряя землю носком ботинка. И в это же время с другой стороны подсаживается девочка с двумя тоненькими косичками и красивыми бантиками, но без одного переднего зуба. Она берёт Хосока за локоть, слегка смутив его.       — Ты студент? — сияющие глазки смотрят пытливо.       — Нет, я работаю, — Хосок качает головой и не удерживается от приступа умиления, потрепав девочку по макушке.       — Кем? Кем ты работаешь?..       — Я музыкант, — отвечает Хосок, не задумываюсь.       — Правда? — восклицает мальчик с другой стороны. — Серьёзно, ты не врёшь?       «Ещё я варю кофе и протираю грязные столы, но это звучит уже не так круто», — проносится в голове, и он одаривает детей ещё одной тёплой улыбкой.       — Ты не похож на музыканта, — прямо заявляет девочка. И хмурит бровки: — Музыканты красят волосы, а ещё они ходят везде с охраной…       Хосок задумывается. Вот как. В этом... возможно, есть какой-то смысл.       — А если я покрашу волосы, мне это пойдёт? — внезапно выпаливает он, наклонив голову. И взъерошивает чёлку. — Какой цвет мне лучше всего, по-твоему?..       Но та не успевает ответить, потому что случается небольшой форс-мажор: Хосок внезапно замечает, что к месту их привала направляется пара обеспокоенных родителей. И сердце пропускает удар. Он же двадцатитрёхлетний лоб здоровый, весьма внушительного вида, а пристаёт вот так к маленьким детям — ясно, что люди вокруг подумают! Удивительно хотя, что на него обращают внимание только теперь: видимо, взрослым на площадке всё это время было куда интереснее чесать языками друг с другом, чем следить за тем, чем заняты их отпрыски.       Хосока спасает мальчик в красной кепке: он выглядит чуть постарше всех остальных и к тому же его родителей рядом нет, очевидно — смекнув, чем это дело пахнет, сообразительный ребёнок уверенно называет его своим старшим братом. Взрослые верят. Как бы то ни было, но у Хосока всё же слишком невинное, добродушное лицо. Дети тянутся к нему сами.       Родители уводят девочку с косичками домой. «Синий, тебе хорошо будет синий», — она всё же успевает ему шепнуть. Синий, значит?       — Ох, спасибо, ты мой спаситель, — Хосок облегчённо выдыхает, облокотившись на ствол дерева. Теперь рядом с ним остаётся только один этот мальчик. — Не то иначе пришлось бы объяснять этим нервным товарищам, что я не какой-нибудь там маньяк.       — Я всегда тут с утра по выходным, — выпаливает тот внезапно и даже немного краснеет. Но потом решительно вскидывает острый подбородок, покрытый ссадинами. — В другие дни у меня школа, но в этот я свободен… тут на дворе обычно так скучно… пожалуйста, хён, приди как-нибудь ещё.       — Обязательно, — Хосок легонько похлопывает его по плечу. И ни капли не врёт. — Ты классный вратарь.       Щёки мальчика начинают пылать, и он с трудом удерживает улыбку, гордо выпятив грудь. Вскоре и ему приходится идти домой, но, прежде чем исчезнуть за углом улицы, тот энергично машет Хосоку на прощание. Усмехнувшись в ладонь, Хосок думает о том, насколько же легко стать другом ребёнку, даже если ты в два, а то и в три раза старше него — главное найти правильный подход. Двадцать минут игры в мяч, и он уже называет тебя своим братом — а во взрослом возрасте на это уходят месяцы и годы.       Скрестив ноги и зажмурив глаза, Хосок с большой неохотой думает о сегодняшней работе. Вообще, его смена уже началась — но кого волнует?.. Воскресным утром клиентов у них практически никогда нет, как правило это просто несколько часов залипания в потолок. И хотя Хосок старается тратить это время более продуктивно: писать что-то или шариться по чартам, обновляя репертуар музыки, которая играет в колонках для посетителей, или проверять запасы продуктов, а может, читать какие-то руководства для бариста, чтобы повышать квалификацию — но сегодня ему не хочется ничего.       Он опускает руку в карман, достаёт телефон с разбитым экраном и, сам того не осознавая, создаёт в нём новую заметку. Бумага — это, конечно, хорошо; но Хосок и сам не заметил, насколько сильно он отвык писать от руки. Он смотрит в разлинованный экран, и наконец, его чуть дрожащие пальцы набирают первую фразу.       «Привет… хах, ну и что же я должен сказать?..»       Почувствовав, как краска почему-то вдруг прилила к лицу, Хосок ерошит мокрые волосы и вскакивает с места. Собрав в охапку куртку и сумку, он идёт под ярким утренним солнцем по сухому асфальту, но не выпускает телефон из рук — смутившись, в конце концов стирает эту дурацкую строчку. Хотя из письма ничего, вроде как, нельзя убирать — надо писать всё, что думаешь, не думая при этом слишком много — ему всё равно не хочется начинать с чего-то подобного.       Он пробует сначала, решив с этого момента отнять у себя право на ошибку.       «Кихён-и.       Знаешь, я и не думал, что это окажется так сложно — тебе написать. Ведь поначалу я ни о чём не мечтал больше: только достучаться до тебя, сказать тебе слова, которые ты услышишь. Множество слов… Когда мы расставались, было чувство, будто бы всё уже сказано, всё уже решено. Я думал, мне ничего не стоит принять это, пережить это, ведь внутренне я, казалось бы, уже смирился. И я понял, почему всё произошло так, как оно произошло. Я совсем не ожидал, что ко мне всё равно придёт эта дурацкая боль, тем более что она будет оставаться со мной столь долгое время.       Я просто не мог предположить, что так зациклюсь на этом, на всех этих бесполезных мыслях о прошлом — я чувствую себя дураком, даже сейчас, я всё никак не могу перестать думать о тебе, сколько бы ни старался, временами это просто убивает меня, но иногда, на самом деле, — придаёт мне сил.       Я стараюсь справляться, и я справляюсь. Я стараюсь быть тем человеком, которым я обещал тебе стать. Смотрю в зеркало и вижу взгляд, наполненный жизнью — но иногда мне всё же начинают мерещиться шрамы на собственном лице. Это выбивает из равновесия.       Можешь посчитать, что я так ничему и не научился.       Даже когда я берусь написать пару строк, я всегда заканчиваю тем, что тону в целых абзацах: слова льются из меня, я задыхаюсь в них, я несу чепуху, я могу нести чепуху очень долго, повторяя одну метафору за другой, описывая каждую свою эмоцию и пытаясь дать обозначение тем странным фразам, которые применяю, но…       … я вдруг почувствовал, что по факту мне практически нечего тебе сказать. И почти всё, что будет в этом письме — оболочка, не особо нужная шелуха. Я признаю это. Но даже так, не хочу ничего сокращать. Прости меня за привычку изъясняться долго и сложно. В общем…       …чем больше проходит дней, тем меньше остаётся слов, которые я храню в душе для тебя. Даже и не знаю, почему так происходит... Уходящее вдаль время как будто забирает с собой часть моих чувств, а мои мысли опустошаются — но при этом я вовсе не чувствую, что стал меньше тебя любить. Я, кажется, забыл какие-то слова — но теперь мне кажется, что и в них не было совсем ничего важного. Время разумно?.. Ведь оно забирает с собой пустые звуки и оставляет только то, что действительно необходимо сказать.       Я надеюсь, сейчас у тебя всё в порядке.       Я очень скучаю».       На этом поток мыслей Хосока внезапно иссякает. Но он не ставит окончательную точку, просто блокирует экран. Нужно время, чтобы всё в голове встало на свои места. Он не хочет себя заставлять, что-то специально выдавливать. Если в течение этого дня его рука ещё раз сама потянется к заметке — только тогда он продолжит.       Хосок держит свой путь по направлению к дому, а ещё, по совместительству, и к своему текущему месту работы. Он опять не торопится. Наслаждаясь весной: всеми её звуками, красками и запахами — лёгкой походкой идёт вдоль тротуара. Он ускоряется только тогда, когда впереди наконец показываются стены, украшенные росписью с изображениями мельниц: у дома два этажа, покрытая зелёной черепицей крыша и тяжёлая дверь, в данный момент закрытая наглухо. Прямо у этой двери, около горшков с растениями, Хосок замечает фигуру, застывшую в сонном ожидании — он усмехается и кричит издалека:       — Глядите, кто это здесь у нас!       Вздрогнув, Хёнвон поднимает голову. Чёрные патлы спереди, которые сильно отросли за последнее время, падают на недовольное лицо.       — Ну и где ж тебя носило? — брови наверняка сходятся за переносицей, но из-за чёлки этого не видно. — Я уже замучился тут торчать.       — Ну на двери прямо чёрным по белому написано, — оказавшись рядом, Хосок тычет пальцем в объявление. — Мы сегодня работаем по сок-ра-щён-но-му графику. А тебе как обычно побоку.       — Так дело в том, что даже по сокращённому графику ты должен был открыть кассу в десять часов — сейчас уже сорок минут одиннадцатого, а ты только припёрся! О боже, — и Хёнвон театрально закатывает глаза. — Уволят тебя за подобные штучки, помяни-ка моё слово.       — Не уволят, — бросает Хосок, ничуть не смущаясь. Ключ поворачивается в замке. — Не уволят. Босс меня любит, слишком любит. С чего бы ему меня увольнять?       Босс Хосока на данный момент, как и последние четыре месяца — это Чон Менсу. Прямо как тот и обещал, он ушёл из «Пьяной вишни» в начале зимы, а после, соединив все заработанные за время работы там накопления, решил открыть собственное дело. Денег оказалось не так уж много, если сравнивать с тем, какие суммы обычно крутятся в бизнесе — но тому было вполне достаточно, чтобы устроить крошечную уютную кофейню на окраине бизнес-квартала, где Менсу смог воплощать свои представления о спокойной жизни, оставив все криминальные разборки и интриги за спиной.       Хосок был первым человеком, которому Менсу предложил работать у себя. Конечно же, он согласился. Отчасти потому, что вдобавок к рабочему месту получил жильё — хоть и довольно крошечную, но удобную по всем критериям комнатку на втором этаже. Её окна выходят не на шумную дорогу, а во внутренний двор, усаженный деревьями; внутри стоит широкая кровать, есть комод, стол с двумя стульями и, разумеется, установлено всё нужное для работы над музыкой оборудование — а ничего большего Хосоку не нужно. И пусть пришлось научиться пользоваться общей кухней (в этом импровизированном общежитии, помимо Хосока и самого Менсу, живут и другие люди), общей ванной, он всё равно мечтал съехать со старой квартиры, потому что, как ни крути, с ней осталось связано слишком много нехороших воспоминаний.       Да и как оказалось, сама по себе эта однообразная и ненапряжная работа в кофейне, уж тем более с плавающим графиком, очень подходит его характеру и образу жизни.       — Не говори мне, что ты торчал под дверью сорок минут, — Хосок проходит за прилавок, после чего машинально начинает вести приготовления к смене. Хёнвон садится перед ним, подвинув ближе стул.       — Я ничего не могу поделать с тем, что для меня стало просто физически невозможно начать день как следует, пока ты не приготовишь для меня кофе.       — Божечки-кошечки, — Хосок изумлённо вздыхает, включая подсветку холодильника с пирожными. — Может, в таком случае мне у тебя дома поселиться? И не будешь таскаться сюда по утрам, когда у тебя квартира в трёх станциях.       — Шведская семья? — он уверен, Хёнвон выразительно приподнимает бровь.       — А почему нет, — настроение сегодня просто до крайности беззаботное. — Если вы там у себя не возражаете, я всегда готов стать третьим, — Хосок проворно промывает части кофе-машины и щёлкает включателем, чтобы прогреть её. — Я неприхотливый человек. Правда, у меня всё-таки здесь студия, и я шумлю много, когда играю — в этом проблема.       — Так, — Хёнвон звонко ударяет ладонями друг о друга. — Стоп-стоп, притормози. Меня в последнее время малость пугает твоё чувство юмора.       — А я вовсе не шучу.       — Нет конечно — ты издеваешься.       Хосоку остаётся лишь тихо посмеяться. Шутит он, конечно, шутит. Пускай уж Хёнвон сам ходит ножками досюда, ему полезно. И чего этот искушённый гурман нашёл в его кофе? Всё же и пары месяцев не прошло, как Хосок научился нормально его готовить, а уж количество испорченных пачек, убежавшего молока и убитых в связи со всем этим нервов невозможно сосчитать. Впрочем, Хосок доволен собой. Крайне доволен.       Он проходит вглубь прилавка, подсоединяет местный смартфон, который все используют исключительно как плеер, к стереосистеме — включается музыка. Очередной его плейлист. В нём песни без слов, в основном: западное инди, корейский R&B и немного того, что он сам сочинил. Местами, так сказать, на правах рекламы — хотя посетители всё равно крайне редко прислушиваются к тому, что играет на фоне, про композиторов и исполнителей почти не спрашивают.       — Зачем ты ходишь к психологу? — вопрос совершенно из ничего. Хёнвон смотрит в его сторону так пристально, что Хосок чувствует себя неловко.       — Во-первых, к психотерапевту, — машинально поправляет он. И уходит от ответа. — А зачем ты ходишь к окулисту, когда у тебя глаза болят?.. — сам не зная с какой целью, тут же пытается оправдаться: — Всё равно ведь я за все эти визиты ни воны не плачу. Хотя больница престижная. Есть возможность — пользуюсь. И не жалею.       — Откуда же, интересно, на тебя снизошло подобное благословение, что бездна системы здравоохранения обошла твой кошелёк стороной? — Хёнвон недоумённо наклоняет голову и разворачивается в зал, прислонившись спиной к прилавку.       — Это просто такой подарок на день рождения, — Хосок в это время протирает столы. — От хорошего друга.       Тот тянет ещё более недоуменное «хммм». А затем, пожав плечами, берёт из держателя справа салфетку и начинает что-то из неё складывать. Хосок в это время заканчивает с приготовлениями, идёт наружу и меняет табличку рядом с дверью на «открыто». Грядёт, должно быть, хотя не самый прибыльный, но в любом случае приятный день.       — Кто ж додумался на день рождения оплатить тебе лечение нервов? — но Хёнвона, всё-таки, охватывает интерес. Не самый типичный подарок, на самом деле.       — Ты знаешь, — он отмахивается.       Музыка в колонках сменяется. И Хосок вздрагивает — потому что он хорошо знает порядок своего плей-листа. Дело не в этом треке, а в следующем. Конечно, он мог бы пойти и просто убрать его из очереди сейчас, но что-то мешает ему это сделать. Хотя это песня для тихого позднего вечера, когда томящиеся на дне души образы вырастают из тумана фиолетовых сумерек, а вовсе не солнечного утра — Хосок не хочет пропускать её. Одна из немногих песен со словами в его подборке.       — Знаешь, я ведь и правда горжусь собой, — вместе с первыми её нотами, когда Хёнвон уже заинтересованно поднимает голову, Хосок ставит на стол его кофе. — Кое-кто постоянно говорил мне, что бариста из меня просто отвратительный, и вообще эта профессия — не для меня, я слишком неразборчивый для этого; но взгляни теперь — произведение искусства! Я даже научился рисовать пеной на капучино, чёрт знает зачем.       Хёнвон ничего ему не отвечает, даже не притрагивается к чашке — а по-прежнему продолжает прислушиваться к песне. Он ведь слышал её, только не на громких колонках. А Хосоку нечего сказать, он просто улыбается, размешивая пенку во второй чашке. Нарисованное им аккуратное сердечко кособочит во что-то жуткое. Хёнвон выдыхает, не закрывая рта.       — Хосок, — говорит он уже после первого припева. — Ты мазохист?       — Быть может, — он спокойной соглашается. Делает небольшой глоток. — Быть может.       Хотя с выражением «время лечит» Хосок решительно не соглашается — его поражает то, как со временем меняется отношение к различным вещам. Что-то приносит боль, сколько ни жди — а что-то может начать вызывать совершенно противоположные чувства по каким-то не очень ясным причинам. Музыка относится ко второй категории, как правило. Одна песня, так ли иначе заставляющая Хосока чувствовать грусть в один период жизни, может дарить душе тёплые ощущения в другой. Это тоже грусть, впрочем, — но светлая грусть. Очень уж трудно объяснить такое.       — Но с другой стороны, — он продолжает, повысив голос. И Хёнвон резко оборачивается к нему, — … если, предположим, это всё-таки мазохизм — мне должно быть больно. Но мне не больно. Вот правда, нет.       Хосок видит чей-то силуэт в окне и внутренне надеется, что это посетитель, который зайдёт сейчас к ним — но человек проходит мимо. Ничему, видно, не нарушить эту благоговейную тишину, смягчённую льющимся из колонок голосом — ну и ладно. Хосок садится на свой стул, взгромоздив локоть на край прилавка и подперев ладонью голову. Закрывает глаза — и эта песня уносит все его мысли далеко-далеко.       — Ты лжёшь, — слышит он решительное утверждение Хёнвона. И приоткрывает один глаз, чтобы одарить его мутным взглядом.       — Ну, предположим, лгу, — Хосок даже тут соглашается. — Да что с того… Что же ещё мне тут, собственно, остаётся делать?.. Может, я и не хотел бы лгать. Но никому не захочется снова и снова слушать про правду. Правда глупая. Смешная. Но она всё же есть… вот так. Много ли на свете людей, которые понимают меня? Уверен, что достаточно. Но вряд ли это значит, что я не замечу насмешек в глазах других и не услышу слов, сказанных с целью меня лечить. Я же хожу к психотерапевту не для того, чтобы была особая надобность с кем-то ещё обсуждать свои мысли. Я просто стыжусь своих чувств, да — вот так, этого не отнять, сколько ни старайся. Но по крайней мере, я это признаю.       Голос Кихёна продолжает доноситься из-под потолка, погружая всё помещение в глубокую, тёплую негу — он неотвратимо топит какую-то часть души Хосока в себе и относит её в далёкое прошлое. Впрочем, это не самая важная её часть, так что он продолжает внимательно смотреть Хёнвону в глаза, думая над тем, что ещё ответить. Что ответить… правду? Наверное, правду. Всё, что происходило внутри Хосока эти последние полгода, — все поиски, раздумья и осознания — как-то внезапно расположило его к искренности.       — Я не могу забыть или делать вид, будто ничего не было, — голос не меняется, остаётся всё таким же спокойным, немного ленивым. — Не вижу никакого смысла в злости или обиде на события, на которые я повлиять не в состоянии. Это, конечно, не значит, что я совсем не страдаю. Только вот сейчас не надо, пожалуйста, ничего говорить, — хотя Хёнвон даже ещё рот не раскрывает. — Есть всё же некая допустимая грань скорби, тебе не кажется? Не нужно пытаться выдернуть меня из неё. Я не обязан всегда быть счастливым и думать о хорошем… Но эта песня, в самом деле, приносит ко мне в голову хорошие мысли. Хоть и грустная она, просто выть охота.       Иногда Хосок перечитывает собственные тексты и, смахивая слезу со щеки, спрашивает у стен вокруг: «это и правда я написал?» — кто со стороны прочтёт, удивится, как он с тоски ещё не повесился. На самом деле вешаться в его планы совершенно не входит, а творчество — это творчество. Оно отражает его настоящие чувства, без сомнения, но эти чувства часто бывают преувеличены. Дело в том, что Хосок просто не может открыто делиться с окружающими всем, что рождается в его душе — даже если это не стыдно, то, как минимум, неловко — а бумага любое стерпит без последствий. И тем более, когда тяжёлые эмоции уходят на условную бумагу, их становится гораздо меньше на душе.       Именно с этой песней было не совсем так, впрочем.       — Какое название?.. — Хёнвон не заканчивает вопрос, потому что весь обращается в слух. С самого первого раза, как только он услышал пение Кихёна, этот придирчивый человек был очарован им, даже смотря на застарелую неприязнь к своему бывшему старосте.       — «Сливовое дерево», — отвечает Хосок, понимая, что речь идёт про название песни.       — Я точно не слышу в тексте ничего ни про сливы, ни про деревья, — замечает Хёнвон. — Это какой-то очень сложный символизм?       — Типа того.       Да, символизм. Но совсем не сложный — просто понятный лишь ему одному. Когда-то в прошлом, стоя в кабинете у Чон Миён, своей бывшей начальницы, Хосок увидел — до того, как попросить её о подписи на заявлении Кихёна, который собирался уволиться из ресторана — картину, которая пронзила его сознание. Это был секундный момент. Сад, что благоухал цветами снаружи — и в то же время медленно умирал внутри. Вид гнили, пожирающей изогнутые стволы оттенка слоновой кости, отпечатался в памяти. Вот оттуда и возникло название «Сливовое дерево»: эта песня — о любви, что лжива в своей основе, ещё о боли, нет, о «вонючей чёрной жиже» из чувств, которые не могут быть приняты — наполнив душу до краёв, эти чувства разъедают её изнутри.       Хосок написал песню про Кихёна и Чангюна, не понимая, что пишет песню про Кихёна и Чангюна. До него это дошло только в самом конце, когда он прослушал готовый результат. На самом деле, это ведь именно Кихён подал ему идею для лирики — и поэтому неудивительно. Ещё тогда, на берегу реки под мостом, когда они душевно разделили друг с другом свой локальный Конец Света, Кихён поделился с ним частью того, что смог до конца рассказать лишь перед расставанием на набережной реки Хан.       В песне лирический герой извинялся за то, что не смог принять чужие чувства. И Кихён именно то и делает — извиняется, искренне, местами его голос заметно дрожит. Не может быть моментов более искренних для Кихёна, чем те, когда он поёт. Если бы эта песня была про него, Хосоку было бы тяжелее. Но Хосок знает, что она не про него. И это совсем не задевает.       В конце концов, Кихён смог на словах объяснить ему всё, что хотел — а Чангюну он был должен это объяснение. Он бы уже никогда не нашёл в себе душевных сил встречаться с ним лично и ворошить их странное, запутанное прошлое. Поэтому и донёс своё послание в виде песни. Чтобы Чангюн наконец-то всё понял, даже без этого. Чтобы осознал, что было между ними в те годы на самом деле. И Хосок уверен, что тот осознал. На самом деле он рад, что помог этим двоим наконец-то понять друг друга.       — Всё же хорошая песня, согласись, — Хосок улыбается, потирая веки.       — Конечно, — Хёнвон ни мгновения не медлит с ответом. — Превосходная.       Подобная прямота изумляет. Смущает немного. Это единственная песня из всех, что Хосок написал после школьных лет, которая получила хоть какое-то признание. Про неё-то посетители довольно часто спрашивают, впрочем, не его имя — а того, кто поёт. Хосок слышал уже много раз в этих стенах похвалу: «Этот певец удивителен», «Он не популярен?..», «А у него есть другие песни?» — Хосок всегда отвечает одно и то же: это домашняя запись для личной коллекции, эксклюзив. Когда люди слышат это, у них на лицах мелькает разочарование, но все говорят в один голос: «Если встретите его, то обязательно передайте моё восхищение». Хосок хотел бы. Этого восхищения накопилось столько за прошедшие месяцы, что Кихёну придётся слушать комплименты в свой адрес как минимум пару часов без остановки.       Хосок не против хвалить его да хоть весь день напролёт. Впрочем, ему достаточно было бы иметь возможность донести до Кихёна хотя бы одно слово…       — А что насчёт новых твоих свершений? — Хёнвон щёлкает пальцами, заметив, как его затянуло в трясину раздумий. — Что там с контрактом?.. Ты говорил мне…       — Нормально, обо всём договорились, — Хосок с улыбкой кивает. — Гонорар небольшой, конечно, зато будет возможность засветиться на всяких выставках. Освещение в социальных сетях у проекта большое, хотя в основном он делается на деньги, собираемые с помощью краудфандинга.       — Это какая-то любительская группа разработчиков? — уточняет Хёнвон.       — Команда энтузиастов, которые делают инди-игры. Они нашли кое-какие мои работы, выложенные в открытый доступ, и спросили, что ещё у меня есть. Я согласился написать им тему для титров и парочку саундтреков… Атмосфера их новой игры хорошо сочетается с моим стилем.       — Ну так это же классно, — обрадовавшись, Хёнвон привстаёт с места и нагибается к нему. — Сегодня с тобой хотят сотрудничать независимые разработчики, а завтра — получишь предложение от крутых компаний. Если твой труд станет популярен в Интернете, то и до значительного признания будет уже недалеко, поверь мне.       — Мои чувства… двойственны, — бормочет Хосок, остужая его веселье. — Мелодии, что я создаю, на самом деле внезапно стали разлетаться, как горячие пирожки, для всяких мелких проектов: малобюджетных игр и мобильных приложений, авторского кино и даже рекламы… Речь не о том, что я претендую на что-то большее. Я продуктивен, потому что много работаю, и некоторое отдаю просто за бесплатно — ради своего продвижения. Дело в том, что я не испытываю острой необходимости в деньгах и могу просто делать то, что мне нравится. Так работать — это дар, который очень мало кому доступен среди людей творческих профессий. Я благодарен за это, но…       — Ты хочешь, чтобы тебя признавали за другие вещи, я понимаю, — кивнув, вздыхает Хёнвон. — Никому на твоём месте не захотелось бы остаться в истории лишь в качестве создателя рекламных сэмплов.       — Я пишу песни, но они никому не нужны, — печально соглашается он. — Никто не хочет их петь. А если кто и соглашается, мне самому не нравится результат. Даже Чжухон и тот уже рукой махнул, он просто не понимает, что мне надо.       — Но ты сам-то в курсе, в чём проблема, — Хёнвон уверенно перехватывает его взгляд. И опять не удерживается от тяжёлого вздоха. — Ты же сам себя ограничиваешь, Хосок. Ты не пишешь песни, которые никто не может спеть — ты пишешь песни, которые не могут быть спеты. Чуешь разницу?.. И дело вовсе не в людях, которым ты давал шанс — а в самом тебе. В твоём к ним отношении.       — По-твоему, я до сих пор пишу песни для Кихёна? — он наконец ставит пустую кружку на стол.       — Я не удивлён, что даже ты сам этого не понимаешь.       Может быть. Может быть… Хосок частенько отключает мозги, когда сочиняет. А уж что там по итогу получается в этом бессознательном состоянии, то и получается. К сожалению, он мало что может с этим сделать. Возможно, время пройдёт, и всё изменится… а возможно, ему просто нужно сменить подход и не быть таким перфекционистом. Даже если песня написана для Кихёна, надо позволить кому-то другому петь её. И смириться с тем, что это не совсем то. Наверное, так будет правильно… ведь лучше синица в руках, чем журавль в небе.       Хотя в сердце от таких мыслей тянет и стискивает.       — Нет, расскажи мне лучше, что там у тебя, — Хосок переводит стрелки, пока решив не ломать над этим голову. — Это правда, что ты организовал в университете волонтёрскую службу доверия? Слышал, вы там оказываете психологическую помощь студентам.       Хёнвон никогда не говорил ему об этом, да и вряд ли вообще кому-нибудь говорил, но Хосок слышал кое-что от своего бывшего однокурсника, который как-то однажды заглянул сюда, в кофейню — в этом многомиллионном, казалось бы, городе новости расходятся быстро. Уж особенно если речь идёт о новостях, которые кому-то хотелось бы скрыть.       — Да куда уж там организовал, — Хёнвон отмахивается, при этом смущённо пряча взгляд в кружке. — Просто примкнул к одной группке энтузиастов. Мы собрались вместе и сделали кое-что, предварительно согласовав это с руководством. И из-за всех этих начинаний у меня стало так мало свободного времени…       — Чем же вы там занимаетесь? — Хосок обращается к нему с серьёзным, внимательным интересом в глазах.       Хёнвон некоторое время хмурится, недовольно постукивая ногтем по прилавку. Непонятно, почему вдруг разговор об этом вызывает у него столько неловкости. Но в конце концов он вздыхает, собирается с мыслями и, не размениваясь на мелочи, решает сходу завести целую лекцию:       — Большая проблема нашего общества состоит в том, что молодые люди, студенты, зачастую боятся открыто говорить со старшими о своих проблемах. А уж обращаться к врачам — тем более. Вот почему мы попытались создать такое место, где любой учащийся университета, анонимно или нет, в зависимости от желания, сможет поделиться трудностями, которые мешают его полноценной жизни, и признаться в том, что ему нужна помощь по части ментального здоровья. Безопасный уголок, куда можно идти, не боясь того, что тебя кто-то осудит за слабость. И пока кому-то из таких людей просто нужна поддержка, чтобы уменьшать стресс от учёбы — для них мы устраиваем встречи, что-то вроде групповой терапии, куда приглашаем интересных спикеров, или организуем мастер-классы, или на худой конец, предлагаем участникам коллективно обсуждать какую-нибудь популярную книгу, фильм, игру — другие остро нуждаются в профессиональном лечении.       — У вас там есть и свой психолог или что-что вроде того? — брови Хосока слегка приподнимаются, поскольку он чувствует приятное изумление.       — Нет, но мы наладили контакты с большим количеством больниц и независимых специалистов в разных частях города, а ещё у нас есть все номера профессиональных служб психологической поддержки. В том случае, если человек, обратившийся к нам, находится в объективно тяжёлом состоянии, но не может позволить себе лечение — с большим трудом выплачивает кредит за учёбу, например, или, может быть, имеет финансовые проблемы в семье — тогда мы способны предложить оплату части расходов из нашего фонда, который по мере возможностей, финансирует университет и ещё кое-какие заинтересованные организации. Не я лично, но мои товарищи писали много писем в разные места — кое-кого наши принципы и идеи тронули.       — Звучит так… утопично, на самом деле, — Хосок ничего не может поделать с тем, что лёгкое сомнение закрадывается ему в душу. Хотя он и счастлив услышать подобные слова, новость о том, что в его бывшем университете, где раньше некуда было убежать от стресса, обязательств, чужих ожиданий — ну только в «Пьяную вишню», разве что — жизнь стала немного легче, он слабо верит, что тут нет никакого подвоха. — Казалось бы, всё и должно быть так в цивилизованном мире — но неужели ваш замысел действительно работает?       — Я совру, если скажу тебе, что всё идёт гладко, — признаётся Хёнвон, подняв лицо с печальной ухмылкой. — Волонтёров не хватает, и времени тоже; нам постоянно пытаются урезать бюджеты, к тому же, многие люди до сих пор не понимают, что мы делаем и зачем.       — Но благодаря вам этот мир, всё-таки стал чуть более добрым местом, — Хосок наклоняет голову с выражением почтения, не только Хёнвону, но и всем, кто трудится вместе с ним. — Я тобой горжусь. Ты делаешь важные вещи.       Наконец-то появляется первый посетитель. Хосок делает американо с собой для бабушки, которая работает в булочной неподалёку, и как обычно они перебрасываются парой слов. А Хёнвон в это время остаётся сидеть на своём прежнем месте и концом ложечки водит по остаткам пены в кружке.       — Наша первостепенная задача — даже не непосредственная помощь людям, — говорит он неожиданно, когда клиентка уходит. — Мы помогаем тем, кому можем, как можем, бороться за жизнь. Но остаётся так много людей, которые уверены, что им с нами не по пути… просто потому что они даже не знают о том, что им требуется помощь, или не хотят этого признавать. Приоритет для нас, всё-таки, — информирование и просвещение. Мы рассказываем людям, которые сходят с ума от страха, или тонут в тяжёлых мыслях, не могут нормально учиться, общаться с людьми — о том, что с ними происходит и как это можно исправить. О депрессии знают почти все, но есть очень много людей, которые не в курсе, что есть такие вещи, как, например, тревожное расстройство, неврастения, или тяжёлые патологии нервной системы типа нарколепсии. А те, кто в курсе, часто не осознают, насколько это всё серьёзно и что это нужно лечить.       — Я понимаю, чего вы хотите добиться, — Хосок кивает несколько раз своим мыслям о том, что Хёнвон действительно перестал быть похож на себя в последнее время. — Но до сих пор не могу понять… как же именно ты оказался вовлечён во все эти дела?.. В принципе, вся эта твоя резко возросшая социальная ответственность…       — Ты так говоришь, будто раньше я был эгоистом, — Хёнвон кривится.       — Не в этом дело. Я тоже совсем не эгоист, как ты знаешь, я мечтаю помогать людям — но лично у меня не хватило бы терпения на подобную работу.       — Я не такой, как ты, — усмехается Хёнвон. — Я не настолько просто поддаюсь эмоциям, поэтому и справляюсь с этим намного проще: могу сказать, меня это даже увлекает. Знаешь, хотя экономика и всё прочее — это, конечно, прекрасно, я всё же всерьёз думаю о том, что хотел бы работать не по специальности, а как-нибудь попробовать себя в социальных... в смысле, основанных на помощи людям сферах. Просто попытаться. Не выйдет, ну и пусть. Но если у меня хотя бы будет шанс помочь кому-то…       — Признайся, тебя же подменили? — Хосок продолжает его подкалывать.       Хёнвон в упор смотрит на него секунд десять долгим и тяжёлым взглядом, от которого тут же становится не по себе. Хосок не понимает, что конкретно вызвало этот взгляд, но до него доходит, что тема слишком серьёзная, чтобы бросаться шуточками.       — Временами в жизни бывают моменты, — наконец, с чего-то помотав головой, Хёнвон направляет взгляд на стену, — когда всё меняется. Когда понимаешь, что мир другой, и от этого тебе хочется стать другим человеком. По крайней мере, пересмотреть ценности и своё отношение к вещам и к людям вокруг, — он смотрит на Хосока ещё раз. — Вот у меня был такой момент.       Хосок улавливает в этих словах нечто значительное и тяжёлое, от внезапной сухости в горле ему хочется сглотнуть. Он не успевает ответить: их обоих отвлекает довольно громкий сигнал, раздавшийся у него из кармана джинсов — уведомление о новом сообщении. Хосок прочитывает его, чуть приподняв брови.       «А ты-то из какой дыры, интересно, вылез?»       — Что-то важное? — Хёнвон быстро оставляет свой давящий тон.       — Да так, — отмахнувшись, Хосок убирает смартфон обратно. — Надо будет сходить кое-куда после работы.       — Что ж, не буду больше тебя отвлекать… — тот вдруг встаёт и, поправив одежду, делает шаг к выходу. — Хорошего тебе…       — Кстати, слушай, — Хосок не был готов к такому внезапному прощанию, — а что такое с Минхёком?       Хёнвон останавливается около ближайшего стола и смотрит на него через плечо с недоумением.       — А что должно быть особенного с Минхёком? — бормочет он.       — Не знаю, просто я давно его не видел. Раньше он частенько заглядывал сюда, но вот в последнюю неделю…       — Аа, — Хёнвон кивает. — Понял. У Минхёка появились дела, так что теперь у него больше нет времени праздно шататься всюду, как он это раньше делал. Впрочем, если ты вдруг по нему соскучился, я передам — думаю, он будет рад заглянуть вечером.       — Нет, ты ведь помнишь, что у меня сокращённый график сегодня, — он заинтересованно хмыкает. — Дела? Какие ещё дела?..       Хёнвон улыбается в ответ, почти незаметно, почти гордо — и искреннее довольство наполняет его взгляд. Хосок очень редко видит, чтобы его друг так тепло реагировал на упоминания о своём парне. Он до сих пор не понял и вряд ли когда-нибудь поймёт, что за лёгкая чушь происходит у этих двоих в отношениях. Нужно немного понаблюдать за ними в естественных условиях, чтобы понять, в чём дело.       — Он увлекся плэнером. Рисованием на природе. Купил себе складной мольберт, стул, чемодан красок и теперь, стоит только хорошей погоде образоваться — со всем этим добром пропадает где-то в городе, а то и вовсе за его пределами, мечтая запечатлеть, как он говорит, «живую палитру мира». Но даже когда погода плохая, Минхёк всё равно находит, чем заняться. А после того, как у нас дома краской не успел запачкаться, наверное, один только потолок, я пнул его оттуда, чтобы он творил свои художества где-нибудь в другом месте.       — Выгнал из собственного дома?.. — недоумённо переспрашивает Хосок.       — Это был уже не дом, а мастерская. Разбавителем воняло так, что у нас чуть не подохли ящерицы. Бедные ящерицы. Вот что случается, если человека накроет вдохновением.       — Я слышал, его работы даже брали на какую-то городскую выставку. Вроде Чжухон говорил.       — Да, была одна, — Хёнвон кивает. — После этого Минхёк точно как помешался. У него крышу сорвало, он носится по этим всяким выставкам и дома почти не бывает. Вот и чудно, впрочем, я просто жуть как рад пореже видеть его мельтешащую рожу... Наконец-то спокойствие в моей жизни.       Хосок усмехается. Это именно то, о чём он только что думал. Иногда создаётся ощущение, что Хёнвон Минхёка чуть ли не третирует, а то даже вовсе унижает, злясь на него по любому поводу, срывая на нём характер — но всякий раз, стоит у самого Минхёка спросить об этом, тот без колебаний отвечает что-то в привычном духе: «мы очень подходим друг другу», «почему же ты сомневаешься в том, что мы без памяти влюблены?» или «ты просто завидуешь, хён!». Что ж, Хосок правда завидует, наверное. Он понял, что этим двоим хорошо друг с другом, пускай даже они капец какие странные.       — За последний год этого человека было чересчур уж много в моей жизни. Ну не могу же я в конце концов абсолютно всё делить с ним! — объясняет Хёнвон свою позицию. — Слава небесам, теперь у него появились и свои собственные увлечения. Главное, хоть по ночам приходит — мне этого вполне достаточно.       Хосок откашливается. Потом ещё раз чуть громче. Потом ещё раз — очень громко. Не обратив внимания, Хёнвон зачем-то оценивающе рассматривает своё предплечье.       — Как думаешь, где мне будет лучше всего набить татуировку?..       После этой секунды Хосок решает, что даже не хочет ничего знать. И бросает ещё кое-что, пока Хёнвон опять не отвернулся.       — А Хёну тебе не писал, не звонил?       — Признайся, — тот хмурится. — Ты просто не хочешь, чтобы я уходил.       — Ну, на самом деле…       — Мне правда пора, — но Хёнвон решительно от него отделывается. Впрочем, перед тем, как уйти, всё-таки добавляет: — Хён напишет нам, когда будет готов. А когда он наконец вернётся в Корею, я уверен, солнце будет светить даже ещё ярче, чем сейчас. Целую неделю. Мы всё поймём сразу же.       Хосок удивлён услышать нечто такое от Хёнвона. Впрочем, в те моменты, когда речь внезапно заходит про Минхёка, рисование и что-то совсем внезапное вроде татуировок, ему кажется, что Хёнвон в принципе становится каким-то странным. Может, такое и раньше иногда случалось, просто он не замечал — а может быть, Минхёку удалось «вскрыть» Хёнвона так, как Хосока не вскрыли сеансы психотерапии. Тот и раньше был довольно прямолинейным, но теперь иногда говорит вообще всё что вздумается.       От Хёну, который уехал в одиночное путешествие по миру с полупустым рюкзаком и полной банковской картой, уже третий месяц нет никаких вестей. Но Хосоку почему-то кажется, что с тем всё будет в порядке.       Он заканчивает смену в нужное время, ни минутой раньше, хотя мог бы и не напрягаться: посетителей, как ожидалось, не было почти весь день. Не то что бы всё это время он был занят чем-то особенным — в основном читал книжку, которую пару дней назад порекомендовал ему Чжухон.       Вечер приближается. Каркасы высоток, облицованных синим стеклом, бросают блики от касаний янтарного солнца — и оттенок неба над ними уходит в нежный фиолетовый. Стоя на перекрёстке, Хосок неожиданно пропускает свой светофор. Его рука опускается в карман, и он возвращается к оставленной утром заметке.       «… этот мир — такое странное место, да?       Но сегодня я подумал о том, что люди, быть может, способны стать в нём чуть менее одинокими. Просто потому что некоторым не всё равно… потому что некоторые из людей способны протянуть руку даже кому-то незнакомому, если тот человек нуждается в помощи… так и правда случается. Возможно, всё всегда происходило подобным образом: пока одни несут в этот мир любовь, другие — отравляют всё вокруг своей токсичной ненавистью...       Мир действительно становится добрее? Или все же наоборот — злее? Или совсем ничего не меняется?.. Как бы то ни было, прямо сейчас я уверен, нас всех ждёт нечто хорошее впереди. И хочу, чтобы ты тоже это почувствовал. Стараниями добрых, искренних людей…       … я уверен, во всяком случае, что кому-то повезёт больше, чем нам с тобой.       Это грустно. Не буду врать и говорить, что я не чувствую себя в чём-то обделённым. Голову осаждают подобные мысли: если бы я не сделал этого когда-то в прошлом, если бы ты поступил иначе… ах, если бы он не стал совершать подобное… если бы она… и прочее в таком духе. Было бы всё иначе сейчас?..       Почему это должен быть я, почему это должны быть мы?! Ничего не могу поделать, но ощущаю себя человеком, которого жестоко обворовали. Кто-то лишил меня того счастья, которое я мог бы иметь. И люди, которых я любил, страдали… мы же должны были быть счастливы, мы должны были наслаждаться этой жизнью — так почему всё вдруг пошло наперекосяк?       Ах, конечно же я знаю, что подобный образ мыслей не влечёт за собой ничего хорошего. Когда-то, помню, я злился на тебя за подобные слова — но сам в последнее время всё чаще думаю о том же самом. Я понимаю теперь, что ты чувствовал.       У любого человека есть выбор. Ты с детства несёшь в себе некое количество пламени: и либо ты этим пламенем сжигаешь других людей, нанося вред их судьбам, либо испепеляешь изнутри самого себя, ломая собственную жизнь. Огонь надо девать куда-то. Не все, впрочем, понимают, что разрушение — не единственный вариант. Пламя можно использовать и для того, чтобы согреть кого-то. Если один человек способен столько всего уничтожить, что остаётся огромное количество шрамов на сердцах других от его действий, выходит, что кто-то другой в состоянии принести много тепла и света в этот мир.       … я стану именно таким человеком, если мне хватит сил.       Но даже больше я хочу увидеть тебя, ярко освещающего своё имя и несущего его в мир с гордостью, будто факел».       Оранжевое солнце начинает потихоньку теряться за домами в тот момент, когда Хосок останавливается напротив сорокаэтажного бизнес-центра. Надо сказать, мало что он так же сильно не переносит в жизни, как подобные места: здесь стеклянные двери, белый кафель в холле, люди все разодеты в дорогие костюмы и галстуки, а на лицах держат серьёзные мины; но главная проблема, всё-таки, — лифты. Всю жизнь проживая в домах высотой пять этажей максимум, Хосок не привык к лифтам. И если подняться на пару-тройку этажей для него — это ещё нормально, привычно (в каждом торговом центре приходится этим пользоваться), то чёртовы десятки этажей, которые нужно преодолевать за секунды в административных зданиях, просто выводят его из равновесия.       Хосоку кажется, лифт подхватывает и несёт на небеса. Неважно, продолжит ли он идти вверх либо же резко сломается и свалится вниз — дорога одна и та же. Хосок не сомневается, что ребята в костюмах и галстуках, которые разделили с ним эту поездку, знатно посмеялись потом между собой с выражения его лица.       Дверь нужного офиса, найденную в сплетении коридоров со светло-серыми стенами, которые отражают от себя неестественно-резкий свет ламп, Хосок распахивает буквально с ноги. Хотя офис — ещё красиво сказано: каморка — вот так будет правильнее. Ну просто до ужаса карикатурное помещение, в лучших традициях сатиры, где точно так обычно рисуют колыбель бюрократии: мало света, единственное окно под потолком с сеткой (для защиты от насекомых, но тем не менее), шкафы, набитые под завязку какими-то папками, и ряд столов, заваленных стопками бумаг. Бумаги, должно быть, нет только на полу и на потолке.       «Ну это же архив, чего ты хотел?..»       Посреди всего этого утомительного безобразия, напротив самого мощного источника освещения в комнате — широкоугольного монитора — развалившись на стуле, восседает Чангюн. Не очень-то понятно, чем он занимается, но это его занятие однозначно далеко от работы: может быть, он пытался скрадывать оригами из ненужных документов, потому что сторона стола по левую его руку полностью завалена мятой бумагой. Однако когда дверь распахивается с громким треском, Чангюн сразу же бросает всё, что бы он там ни делал, и теперь таращится из полумрака прищуренными глазками, как будто крот из норы.       — Мне крайне интересно, кто придумал соорудить архив на тридцать седьмом этаже, да ещё и пускать туда лифт со стеклянной стеной? — Хосока ещё потряхивает от пережитых ощущений, плюс к этому, когда он думает, что под ним там ещё тридцать шесть этажей, буквально на ровном месте кружится голова.       — Привет, — Чангюн решает быть более вежлив. И объясняет: — Я сам попросил, чтобы меня именно сюда посадили. У меня теперь фобия, понимаешь ли — ничего не могу поделать с этим.       — Фобия?..       — После наших с тобой приключений, — тот делает акцент на этой фразе. — Я вдруг обнаружил в себе острую боязнь замкнутых подземных пространств. Даже на метро не могу ездить, вот до чего дошло.       — Сомневаюсь, что ты на нём так уж часто ездил раньше.       — … вот поэтому я всегда стараюсь быть настолько далеко от земли, насколько это возможно. Пока. Мне очень нравится высота: здесь легко и спокойно, как будто никто не может меня достать, и я держу надо всем контроль.       — Быть подальше от земли… — Хосок задумчиво тянет, кусая губу. — Думаю, это звучит вполне в твоём духе.       Чангюн отвечает ему короткой усмешкой, затем встаёт и, отъехав назад на крутящемся стуле, поднимается навстречу. На нём тоже костюм и галстук, как здесь принято, но только не самого опрятного вида: вернее, сами по себе очень даже ничего, смотрятся дорого — только совсем не презентабельно. Рубашка выправлена, галстук ослаблен, и даже воротник обнажает лишние сантиметры кожи. Причёска растрёпана, как будто Чангюн тут и вовсе спал до его прихода, хотя при такой темноте это было бы неудивительно.       — Где тут у тебя включатель? — Хосок видит лампу на потолке, которая по идее должна работать.       — Мне лучше думается в сумраке, — говорит Чангюн, но на кнопку всё-таки нажимает. Свет открывает ещё больший бардак повсюду. И Хосок сомневается, что здесь часто бывают гости, раз уж Чангюн не видит надобности держать в особой строгости ни себя, ни своё рабочее место даже при том, что он кто угодно, но точно не свинья. — Так удобнее. Знаешь, всё прямо под боком, ничего не нужно искать. Я убираюсь иногда, но сегодня был очень плодотворный трудовой день.       — Ты закончил?..       — Ага, давно уже. Сижу вот, жду.       — Меня? — Хосок чуть склоняет голову набок.       — Конца рабочего дня, — Чангюн фыркает, мотнув головой. — Будь проклята эта чёртова рабочая этика.       Хосок догадывается, что тому здесь не очень-то весело. Но не то что бы, впрочем, тот возлагал какие-то надежды на эту должность. Чангюн нанялся секретарём к какому-то там очередному своему влиятельному родственнику, так что просиживает теперь штаны в этой тёмной конуре, заявляя, что получает от того бесценный опыт — в чём же именно этот опыт заключается, Хосок не понял, но ему даже и не хочется выяснять.       — Я думал, что больше о тебе не услышу, — бормочет он, с отдалённым намёком на шутку.       — Я не связывался с тобой всего три недели, и ты уже соскучился по мне? — Чангюн польщённо всхлипывают, приложив ладонь к груди. — Ну что ж, похоже, я должен писать тебе чаще. Как же мне исправить это недоразумение? Я могу желать тебе, к примеру, спокойной ночи и доброго утра хоть каждый день...       — Обойдусь, — Хосок морщится, понимая, что чувствовал Хёнвон утром, когда он в шутку метил в их с Минхёком личную жизнь.       — … ещё я могу присылать тебе фотки того, что ем на обед и ужин, — с Чангюном проблема в том, что он вполне может и не шутить. — Я не хочу быть навязчивым, но если тебе вдруг необходимо…       — Проехали, — Хосок машет на него рукой. — Зачем я тебе понадобился?       Чангюн быстро возвращает лицу невозмутимое выражение и, расчистив рукой часть стола для вида, предлагает Хосоку сесть на соседний стул. Но ещё до того, как тот успевает подойти, с нетерпением спрашивает:       — Ты принёс то, что я просил?       Хосок молча достаёт из сумки и кладёт перед ним на стол шуршащую пачку. Это всего лишь мороженое-эскимо, купленное в магазине через дорогу — не тянет как-то на тайную сделку, да и на повод, чтобы его позвать сюда — тоже. Впрочем, Чангюн хватает мороженое с таким жадным выражением в глазах, что Хосок перестаёт быть уверен в последнем.       — Здесь ужас как жарко, — бормочет тот, не стесняясь и вскрывая упаковку. — Ну просто задохнуться можно.       — Тебя что, вообще никуда тут не выпускают? — Хосок смотрит на него с состраданием. А когда Чангюн блаженно вгрызается в чуть подтаявшую сладкую массу, начинает жалеть, что не купил и себе что-нибудь.       — Да кошмар, — тот вытирает губы ребром ладони. — Можно рабом себя почувствовать. Обезьянкой в клетке. Без надзирателей, к счастью, ну хоть с этим повезло… а вот самое худшее то, что денег платят копейки, — Чангюн раздражённо закатывает глаза: — Вот прикол, в который я до сих пор не могу въехать: почему когда я просил денег за просто так, то получал их больше, чем сейчас могу заработать своим честным трудом?.. Как это вообще работает?       — Грустная правда нашего сумасшедшего общества, — Хосок пожимает плечами. — Тебе не должно быть много дела до размера зарплаты, с другой стороны. Ты уже получил тот опыт, который хотел?       — Я в процессе, — Чангюн выразительно играет бровью, а затем приземляется обратно на стул. — Осталось лишь завести несколько нужных знакомств, и дело в шляпе. С тех пор, как я стал работать над собой, у меня выходит гораздо проще заводить знакомства. Я даже ощущаю, что у меня к этому может быть некоторый талант, — он бросает взгляд на Хосока. — Ну а как твоя работа над собой продвигается?       — Сегодня я чуть не встал и не вышел посредине сеанса, — усмехается он, наконец садясь на предложенное место. — Но это был первый раз, до этого таких мыслей не возникало. Даже не знаю, может, хватит с меня пока.       — Мой подарок — это абонемент с гарантией. То есть, я не отстану от тебя до тех пор, пока ты не скажешь мне, что счастлив и здоров на все сто процентов. Я хочу вернуть абсолютно всё, что забрал.       — Нервные клетки не восстанавливаются, — Хосок выразительно хмыкает. — Да и быть здоровым на все сто процентов… разве мне это вообще грозит?       — Что за приступ пессимизма?.. — Чангюн хмурится, наклонившись к нему.       — Так даже жить скучно.       Да и в таких обстоятельствах Хосоку просто невыгодно говорить Чангюну, что он здоров. Быть на вечном попечении — звучит круто. Вообще, из-за Чангюна Хосок потерял столько нервов, что тот должен оплачивать ему их лечение до конца жизни в любом случае. А даже если играть по правилам, всё равно: стопроцентное душевное здоровье — это вещь довольно относительная. Те же панические атаки вроде как проходят, но не вылечиваются окончательно.       — Я хочу доступ к специальному счёту, откуда смогу брать деньги в любой момент, когда почувствую, что мне нужна терапия… — Хосок мечтательно закатывает глаза, откинувшись на спинку, — …я соберусь и отправлюсь лечить свои нервы на какой-нибудь Сайпан…       — Многого хочешь, — Чангюн показывает зубы в ответ.       — Слушай, а тебе не вредно столько работать? — он резко меняет тему, подумав, что не хочет как-то сильно заострять на этом всём внимание. — После твоей-то операции. Чем со мной подобные разговоры заводить, уж лучше бы о собственном здоровье как следует позаботился, я тебе уже не в первый раз говорю.       Прикрыв глаза и задумавшись, Чангюн проводит ребром ладони вдоль груди, будто очерчивая шрам под рубашкой — хотя Хосок не знает, если ли у него там шрам, а если есть, то какого он размера — и качает головой.       — Я не мог делать ничего, когда моё сердце болело, — произносит он тихо, — и я чувствовал, что оно мне не принадлежит. Но теперь... когда мне вернули его, зашили все кровоточащие раны, когда собрали всё то, что было разбито и разорвано... Я наконец-то в порядке. Я больше не чувствую... ничего особенного. И мне ничего не мешает.       Хосок смотрит на него, гадая, где тут заканчивается метафора и что вообще Чангюн имеет под этим в виду. Ему вдруг чудится нечто очень печальное в последней фразе.       — Слушай, а тебе тут не одиноко? — он придвигается немного ближе. — Торчишь в четырёх стенах, таращась в экран и перебирая бумажки… от тоски загнуться, наверное, можно.       — Мне некогда быть одиноким, — но Чангюн качает головой, бросив усталый взгляд на целую кипу бумаг. — Я упорно работаю с обеда до семи, а утром у меня учёба.       — Учёба?..       — Подготовительные курсы, — они подходят к этому как-то слишком уж резко. Тишина висит в воздухе секунд десять, а потом вдруг: — Следующей осенью я поступаю в Бостонский университет.       Брови Хосока сами собой взмывают под кромку волос, он чуть привстаёт, глядя на того со смесью изумления и смятения. Он прекрасно понимает, что это должно значить.       — За границу уезжаешь?..       — Ага, — уголки губ Чангюна почти незаметно тянутся вверх.       — Ясно.       На пару секунд наступает странное молчание. Лампа под потолком гудит, и свет немного мигает. Овеянное им мягкое лицо Чангюна ни с того ни с сего искажается в гримасе: на лбу собираются морщинки, а губы обиженно вытягиваются вперёд.       — И вот это всё, что ты можешь сказать мне по этому поводу, да? — тянет он с отчётливой претензией. И, подавшись вперёд, заставляет стул пронзительно скрипнуть. — Тебя, кажется, совсем не печалит тот факт, что мы расстаёмся. Мы расстаёмся… сколько же в этих словах тоски и горечи… ох, сердце что-то душит. Но у тебя абсолютно ровное лицо.       — Разве ты не вернёшься после выпуска?.. — Хосок, отпрянув, отвечает: — Расставание можно пережить, если оно точно не навсегда. Да и ничто не мешает тебе на каникулы сюда приезжать… так что не вижу ничего страшного.       — Не-ет, — Чангюна посещает мысль. Откинувшись обратно, закинув ногу на ногу, он предъявляет ему: — Это ты ко мне ездить должен — туда. Тебе же это будет невероятно полезно для твоей работы... Америка — главный музыкальный рынок мира, невозможно с этим поспорить. Ну так вот, напиши какую-нибудь шикарную песню и путь тебя заметит какой-нибудь такой же шикарный американский продюсер, который тут же захочет сотрудничать — купит тебе билет на самолёт первого класса до Штатов. И хотя в таком случае ты будешь очень занят работой, понимаю, — всё-таки, если вдруг выдастся свободная минутка, сразу пиши мне — пересечёмся.       — Боже мой, перестань.       Хосок закатывает глаза. И чего люди вокруг вечно пытаются пихнуть его прямо на самые вершины, нафантазировать головокружительный успех уже в недалёком будущем — хотя он предпочел бы идти медленно, в своём темпе. Не по направлению к именитым продюсерам и глобальному музыкальному рынку — а к той точке самореализации, где он бы смог по-настоящему открыть себя. Ощутить себя таким человеком, который делает то, что должен, что хочет делать. Счастливым человеком.       — Я бросил свой первый университет уже на первом курсе, потому то не смог разобраться с хаосом, раздирающим мою душу на куски, — посмотрев в сторону, Чангюн резко заговаривает о себе. — Но всё-таки пришёл к мысли, что мне нужно это высшее образование, как ни крути. Если я хочу играть во взрослые игры на большой сцене, если хочу стать серьёзным человеком с серьёзными намерениями, мне нужно заиметь бумажку, которая всем скажет: я что-то представляю из себя. Хотя, когда речь идёт об учёбе за границей… на самом деле, это всё совсем не про бумажку…       — Я хотел бы увидеть, каким человеком ты сможешь стать в будущем, Чангюн-а.       Хосок одаривает его, полного решимости, но всё-таки немного нервничающего, своей безоговорочной поддержкой. Тот смущённо, с тенью непонятной вины в глазах, отвечает очередной улыбкой на его мягкий взгляд. И нервно убирает назад волосы.       — Я бы хотел уехать раньше, — вдруг говорит Чангюн. — Но в Корее у меня были… некоторые незаконченные дела, знаешь. Теперь, когда подо всем подведена черта, я чувствую себя чуть спокойнее. Я смотрю на себя и говорю… я сделал всё, что мог здесь. Да. Мой выбор… Тот, что целиком устраивает меня. Я со всем разобрался. Мою душу ничего больше не тревожит.       — А эти дела, о которых ты говоришь… — Хосок обращает внимание на прозрачность его слов. И решает, что просто обязан спросить: — … случайно, не были как-то связаны со страховкой матери Кихёна?       Изумлённый Чангюн смотрит на него с вопросом в глазах. И похоже, этот вопрос звучит как: «Откуда ты знаешь?..»       — Два раза в неделю я хожу в больницу её проведать, — объясняет Хосок. — И общаюсь с персоналом по мере случая. Оттуда я узнал, что некоторое время назад значительная часть долга, стоящего за семьей Кихёна, была погашена единовременным платежом. Сначала я решил, должно быть, это ты, в смысле, ты заплатил своими деньгами — но потом понял, что Кихён ни за что не принял бы от тебя помощи. Разумеется, он не ограбил банк или что-то типа того... Вот поэтому единственный разумный тут вариант — это выплата по страховке. Тогда мне пришли в голову слова, которые Минхёк однажды вскользь проронил: «из-за проблем со страховкой…» — не то что бы я это точно знал, но, насколько я могу догадаться, обязательства страхового договора, который семья Кихёна в прошлом заключила, не выполнялись из-за юридических проблем. Компенсацию не собирались выплачивать, потому что случилась какая-то накладка с условиями…       — Не вникай, — Чангюн прерывает его. — Уже незачем это всё знать. Что решилось, то забылось.       — Значит, ты всё-таки что-то сделал?.. — Хосок замечает, как глаза напротив неожиданно замерцали.       — Это было одно из дел, — признаёт тот без колебаний. Но сразу же добавляет: — Только вот не спрашивай меня ни о чём. Ты не захочешь знать. Да и к чему оно… для этого жуткого мира я сравнительно везучий человек, только и всего. У меня есть рычаги, чтобы двигать его покорёженную, извращённую систему… в нужном направлении.       — Что будет дальше, — Хосок ахает и, не выждав паузы, бормочет с нажимом: — И что же будет с тобой дальше, если ты способен на подобное уже сейчас? Когда получишь бумажку и серьёзные люди признают тебя… что за вещи ты будешь способен творить? Ты собираешься претендовать на пост председателя компании?       — Посмотрим, — говорит Чангюн, и у него такой вид при этом, как будто речь о чём-то вообще не серьёзном. — Время идёт, приоритеты меняются. А кроме того, власть можно как приобрести, так и потерять… мир меняется. Всё зависит от людей, которые стоят на твоей стороне. Я могу сделать какую-нибудь ошибку и потерять всё.       — И зачем вообще на такое настраиваться… — Хосок с недоумением косится на него, слабо улавливая ход этой мысли. Но Чангюн только вздыхает, качнув головой.       — … я могу оказаться в нужное время в нужном месте и стать великим человеком… но в любом случае, — он ударяет ладонями, неожиданно широко улыбаясь, — какой бы в итоге сценарий моей жизни ни воплотился — самый грандиозный или же самый катастрофический — я чётко знаю: это всё в любом случае станет борьбой, крайне увлекательной и отчаянной борьбой до самого конца, — эта улыбка пугает Хосока. Он ощущает нечто мрачное в ней. — Я страшно устал быть правильным, хён. Я не могу таким оставаться.       Эти слова одинаково отражают злобу и усталость. В решительном профиле Чангюна, который выточен на фоне стены резким белым светом, Хосок находит желание отчаянного протеста. Его глаза, прежде невероятно живые, в какой-то степени покрылись коркой мутного льда. В этом нет ничего странного, но ощущается нечто пугающее — и Чангюн похож на того, кто наконец-то стал тем, кем должен был стать. Тем человеком, которого Хосок видел на его месте, узнав про его происхождение. Тем, чье одно лишь присутствие сразу же становилось источником недоверия и благоговейного испуга. Обладателем жёсткой души и холодных глаз.       — И не надо смотреть на меня так, — когда Чангюн улыбается, небольшие ямочки тут же появляются на его щеках, но Хосок всё ещё видит тени, скользящие по лицу напротив. — Мы все ищем какой-то способ твёрдо следовать своим принципам в этом мире. У каждого из нас собственный путь сделать мир более приемлемым в соответствии с этими самыми принципами... Выбор этого пути обычно сводится к нашему стремлению защитить себя и своих близких. Нас заставляет иначе смотреть на вещи всё то, что мы пережили — и опять же, ничто не формирует наши принципы сильнее, чем боль, которая настигла нас и тех, кто нам дорог. Понимаешь, о чём я?       Хосок кивает. Он сразу вспоминает Хёнвона, его слова, вспоминает то, что сам написал полчаса назад в письме к Кихёну. У Чангюна тоже был некий особый «момент», который всё перевернул. И внутри него абсолютно точно есть «пламя», очень много пламени в душе. Он стал тем, кем он стал, потому что пережил то, что пережил — как и они все. Это не только не странно, но и может быть, даже не так уж неправильно.       — Зачем на самом деле ты позвал меня? — тогда Хосок начинает осознавать, с каким человеком он разговаривает. — Ведь не из-за мороженного и не для того, чтобы поделиться новостью об отъезде, верно?       Уловив стремительную перемену в его настроении, Чангюн удовлетворённо кивает. Он садится ровно и поднимает голову, чтобы спросить:       — Ты пробовал узнавать что-нибудь о Кихёне с тех пор, как расстался с ним?       Это довольно резко. За минувшие полгода никто не решался прямо упоминать это имя перед ним, и особенно первым. Хосок даже почти что отвык слышать это имя из уст других, хотя сам произносил его время от времени. В какой-то момент он застыл в таком ощущении, как будто всё это была лишь его собственная внутренняя борьба, его персональная скорбь — никому, кроме него, не было дела ни до имени, ни до всего, что с ним связано. Но глядя на то, как стальной взгляд Чангюна потяжелел, он понимает, что ошибался.       — Что ты имеешь в виду? — Хосок отвечает, наконец, сразу же почувствовав себя как-то неуверенно. — И что я мог для этого сделать, нанять частного детектива? Да я даже не знаю, в какой части страны он сейчас.       — Боже, какие там детективы, — Чангюн закатывает глаза с усмешкой. — Мы живём в веке, когда можно составить на человека досье, просто загуглив.       — Ты гуглил имя Кихёна? — он неосознанно переходит на шёпот. — Ты что-то c этим нашёл?       — Я удивлён видеть тебя таким раздавленным, — Чангюн внезапно бросает, глядя ему в глаза. И Хосок не может пошевелиться. Тот поворачивается к компьютеру, вводит пароль. На секунду медлит. — Ты хочешь знать?..       Хосок делает вздох, почувствовав, будто в горле вдруг встала заслонка. Затем выпускает воздух порциями сквозь сжатые губы, стараясь не обращать внимания на страшную сухость в них. Чангюн, вроде бы, не смотрит на него, но всё же насмешливо фыркает, качнув головой. На экране по щелчку его пальца открывается какая-то страница. Тяжесть от горла передаётся в грудь.       — Ты всё равно захочешь теперь проверить, иначе замучаешь себя, — замечает Чангюн, передёрнув плечами. — Расслабься. Новости довольно приятные. Уверен, что ты не имеешь ничего простив приятных новостей, даже когда всё очень сложно.       — Ну раз так… — Хосок бормочет, не до конца уверенный в том, что он полностью отдаёт себе отчёт в происходящем. Чангюн бросает короткую улыбку, куда более тёплую в этот раз, и останавливается на странице с каким-то видео.       Хосок без раздумий двигается к нему вместе со стулом и осознаёт, что это видео с участием Кихёна. Скорее всего, довольно свежее. Съёмка проходит в каком-то полусумрачном, красиво обставленном помещении, похожим на камерный концертный зал: большую часть кадра занимает сцена, гладкая и чуть затемнённая — только переднюю её часть заливает рассеянный мягкий свет. Кихён стоит в пятне этого света, оставив тьму за спиной, держа микрофон в руке, на нём — белая рубашка с прямыми брюками. Чёрные волосы аккуратно подстрижены и зачёсаны назад.       Если бы Хосок никогда не знал Кихёна, он бы решил, что это талантливый выпускник какой-нибудь хорошей консерватории, рождённый в богатой, очень уважаемой семье. Способность быть именно тем, чего требует от него случай, не оставляет Кихёна, никогда.       — Это благотворительный вечер, устроенный одной крупной компанией в Инчхоне пару дней назад. Закрытое мероприятие, о котором внезапно узнали тысячи людей лишь благодаря тому, что ты сейчас увидишь.       Как Кихёна могло занести в Инчхон?.. И почему кто-то пригласил его петь на встрече богатых людей?.. Хосок не уверен, что стоит ломать голову над этим — он не узнает наверняка всё равно. Он знает только то, что Кихён уехал из Сеула в начале декабря вовсе не затем, чтобы убежать от мира, и не затем, чтобы залечь на дно там, где никто его не знает. Он покинул Сеул по той же причине, что Хосок покинул свою старую квартиру — из-за памяти. И остановился там, где, не оглядываясь ни на что, сможет исполнить всё, к чему устремлено его сердце.       Кихён говорил, что он хочет сделать нечто хорошее для людей, подарить им улыбки, стать для кого-то светом. И у него это получилось. Он не собирался тихо отсиживаться, но всё-таки вряд ли ожидал, что видео с его участием соберёт несколько десятков тысяч просмотров за два дня.       — Вот почему я удивлён, что ты сам нигде не наткнулся на этот ролик, — замечает Чангюн, с гордостью указывая Хосоку на этот факт. — Ты же музыкант, но не смотришь за трендами?       — Я не в состоянии знать и замечать всё.       Тот не предупреждает его, прежде чем нажать на кнопку воспроизведения. Качество этого видео на самом деле не очень хорошее, как и качество звука, уж тем более без наушников — но Хосоку хватает. Хватает, чтобы почувствовать в себе странную смесь воодушевления и тяжести, тоски и надежды, что сразу же сбивает его со всех душевных опор. Уже множество дней он старается лишний раз не чувствовать ничего, всеми силами сохранять спокойствие и самообладание — но слушая, как поёт Кихён, остаться равнодушным невозможно. Хосоку особенно невозможно, потому что он знает о том, сколько тяжести может стоять за голосом, уходящим в зал и в колонки ноутбука с лёгкостью весеннего ветерка.       — Не сходи с ума, — Чангюн слегка толкает его в плечо. Но Хосок готов поспорить, что тому пришлось посмотреть это видео не один и не два раза от начала до конца, чтобы научиться воспринимать его спокойно.       Самой песни Хосок не знает, но что-то подсказывает ему, что незачем. Если он включит оригинал, то не сможет сравнить с тем что, слышит — он уверен, что оригинал звучит совершенно по-другому. Когда Кихён берёт чужую песню, то делает её своей собственной: он может отойти от первоначального тона и, всё ещё прекрасно попадая в ноты, наполнить чьи-то чужие слова совершенно иным настроением. Хосока всегда поражало то, как это у него получается: всё, к чему он прикасается, делать абсолютно неповторимым. В этом отличительная черта Кихёна, его главная сила: вдыхать в песню так много объема и жизни, что каждый её звук проходит напрямую сквозь сознание слушателя и рисует в голове яркую, почти нереальную картину. Его пение способно сотворить образы перед глазами даже у человека с абсолютно не развитым воображением.       — Вот слушать бы это вечно и больше никогда не думать ни о чём... — вырывается у Хосока. Он так отчаянно топит себя в голосе, в самой музыке, что забывает дышать. В нереальных образах, похожих на сон, он хочет навечно забыть о печальной реальности.       — Кихён также пел и на коммерческих мероприятиях, — но Чангюн жестоко тащит его с небес на землю. — Опять же, где-то в Инчхоне и его окрестностях. Выступал иногда на свадьбах. Я ещё много разных свидетельств видел. В комментариях кто-то написал, что днём он работает официантом в ресторане, и даже указал, в каком именно…. Это на случай, если тебе вдруг интересно…       — Вот, значит, откуда он посылает деньги, — произносит Хосок, сделав вид, что ему всё равно. — Кихён не теряет времени зря.       Деньги он посылает в больницу, чтобы внести остаток задолженности, но также и ему лично на счёт. Пускай в его случае это сущие копейки, Хосок цепляется за эти уведомления о переводах, которые приходят с непостоянной периодичностью около двух раз в месяц, как за последнюю, как за единственную ниточку, которая связывает его с Кихёном, и возможно, которая говорит ему, что Кихён по-прежнему жив, что в принципе существовал в его жизни когда-то, и он его не придумал.       После того вечера поздней осенью, когда они расстались, Кихён не прочитал ни одно из его сообщений, не говоря уже о том, чтобы на них отвечать. Всё, что Хосок получал от него — сухие электронные чеки.       Для чего Кихён вообще присылает деньги? Хосок долго думал об этом и в конце концов пришёл к выводу, что тот делает это из-за матери, из-за того, что он заботится о ней. Временами Хосоку приходится что-то покупать перед походом в больницу — Кихён наверняка понимает это и не хочет, чтобы Хосок обеспечивал его мать за собственную зарплату. Или может быть, это просто оклад за услуги сиделки.       Поначалу Хосок отчего-то злился и у него даже возникало желание отправлять эти деньги назад, но он этого так и не сделал. Он чувствовал, что Кихён посылает их от чистого сердца, из чувства долга, ради того, чтобы извиниться в который раз и помочь всем, чем он только может. Не в принципах Хосока отвергать искренность, и неважно, что он чувствует по этому поводу.       — Для парня, которого никто не знал… он внезапно приобрёл значительную популярность, я должен сказать, — произносит Чангюн, вновь останавливая далёкий полёт его мысли. — Кихён, конечно, не глупый и у него есть большой потенциал — но я всё равно удивлён. Он далеко пойдёт, и причём сравнительно лёгкой походкой, если захочет. Да такими темпами, того гляди, ему кто-нибудь предложит контракт…       — Не думаю, что он подпишет, — замечает Хосок, покачав головой.       — Я тоже уверен, что этого не случится.       «Кихён говорил, что петь с тяжестью на сердце — это просто мучение. Говорил, что если в душе есть разлад, любая песня станет криком. Но он всё равно пел даже в самые гнетущие времена лишь потому, что у него была причина…»       — Кихён стоит на пути к значимой цели, поэтому он ни за что не станет останавливаться, — решительно произносит Хосок. Задумавшись, Чангюн кивает:       — Цель… выплатить все долги до конца?..       — Да, похоже на то.       Хосок с измождением выдыхает. Когда это проклятие наконец оставит его? Когда Кихёну больше не нужно будет жить, расплачиваясь за вещи, в которых он не виноват? Наступит ли тот день, когда он разрешит себе жизнь ради себя? Сможет ли он наконец отдать другим всё, что считает себя должным отдать, и таким образом навсегда оборвать связи с ненавистным прошлым?.. Мысли об этом навевают угнетение.       А Чангюн активно подливает масло в огонь:       — Давай представим, что вопрос с долгами наконец-то будет решен, — он снова поворачивается, пригвоздив Хосока взглядом к месту. — Ну и что же произойдёт после, по-твоему? Ты никогда не задавался этим вопросом, мм?       — На что ты сейчас намекаешь? — Хосок не выдерживает паузы, чтобы не испугаться. Сердце, впрочем, всё равно начинает биться сильнее. Тон Чангюна на самом деле достаточно чётко выражает его мысль.       — Вот только ты не подумай, будто я специально пытаюсь нагнать на тебя ужас в такой прекрасный светлый день или же заставить нервничать попусту… да я вообще как-то не хотел поднимать эту тему с тобой, но всё-таки решил, что стоит. И сейчас пойми, пожалуйста, меня правильно. Это не какое-то моё бредовое предположение, которое я озвучиваю вслух, чтобы поездить тебе по нервам. Это очень серьёзно.       Хосок учится быть реалистом, и он признаёт, что в этих словах есть рациональное зерно. Тем не менее, делать прыжок с места в карьер не собирается. Он понимает, насколько важно Чангюну обговорить это, и он согласен это обговорить. Хосок ведь солжёт, если скажет, что сам о таком не думал — но это вовсе не значит, что он разделит напряжённый настрой, сразу же повисший в воздухе, и поддастся беспричинной панике.       — Раньше я как-то опасался сказать открыто, — Чангюн продолжает, убедившись, что Хосок весь во внимании. — Но я сходил к здешнему психиатру Кихёна и своими глазами увидел копию его медицинской карты.       — И всё-таки используешь деньги для того, чтобы вынюхивать? — Хосок ничего не может поделать с желанием окатить его волной претензии.       — Меня так жизнь воспитала, — но тот отвечает, не моргнув и глазом: — Мне показалось это важным, вот я и удостоверился во всём, в чём мог.       Хосок не одобряет подобные поступки из-за самой их сути. Но, с другой стороны, Чангюн ведь преследовал исключительно благие цели, залезая в чужие, сугубо персональные дела. Он напряжён и испытывает сильное беспокойство — Хосок чувствует это. Наблюдая за тем, как подточенные ногти Чангюна нервно скребут по поверхности стола, а взгляд сужается, он прощает его кивком.       — Знаешь, по правде сказать, я считаю, что ты поступил неправильно, позволив Кихёну уйти, — и сразу получает эти слова прямо себе в лицо. — Если бы я понимал его состояние раньше, то отговорил бы тебя так поступать.       — Ну и что же я должен был сделать? — он отзывается, понизив голос, сухо и против воли испытывая раздражение.       — … но я не осуждаю тебя за твой выбор, пойми, и совсем не злюсь, — взгляд напротив теплеет, и серьёзное лицо становится намного мягче. Чангюн продолжает с деликатной интонацией: — Я знаю, что от тебя не так уж много зависело в конце концов. Да и к тому же… я уверен, что это на самом деле ужасно — жить с человеком, который страдает от серьёзной депрессии, а вдобавок ещё и от кучи нервных расстройств.       Это уже слишком прямой удар. Ощутив короткую вспышку острой боли где-то между рёбер, Хосок охватывает сознанием смысл услышанного и на автомате качает головой. Чувства отрицания и беспомощности наполняют его, впервые за долгое время. Он открывает рот, чтобы оправдаться, но…       — Не нужно отрицать, — Чангюн останавливает его. — Давай поговорим честно, хён, не строя из себя толерантных моралистов. Не важно, как сильно ты любил или любишь Кихёна, не имеет значения, что ты искренне хотел бы отдать ему всё самое лучшее в этом мире, быть ним рядом и помогать с его проблемами. Кихён болен — это факт. Он отличается от обычных, от нормальных людей, его состояние требует особого отношения, и тут бы тебя не вытащила ни любовь, ни уж тем более жалость. Справляться с этим крайне тяжело. Кто не пытался ни разу, не может даже себе представить.       — Я… — Хосок начинает говорить, но он не знает, что должен сказать. Нужные слова просто не хотят лезть в глотку, эта ложь противна ему.       — Хочешь сказать, что в действительности бросил его не поэтому? — Чангюн поднимает бровь, вцепившись в него этим обличающим взглядом. — Не из-за того, что понял, что тебе с этим не справиться?..       — Поэтому! — Хосок резко повышает голос, но не до крика, сохраняя при этом твёрдую интонацию, не дёргаясь с места. Он кусает губу, выравнивая дыхание. — Да, я бросил его именно из-за того, что посчитал: я слишком слаб и всё равно не смогу ему помочь!.. Мне не хватило уверенности в том, что я правда могу пройти с ним этот путь бок о бок до конца, не сломавшись снова. Это так…       — И здесь не за что стыдиться, — вставляет Чангюн, удовлетворённо кивнув. — Ведь гораздо хуже было бы, если бы занялся очередным самообманом.       Хосоку не хочется, чтобы Чангюн поучал его так, как будто он сам ничего не понимает. С самого начала он всё прекрасно понимал — и конечно же, несмотря ни на что, ему очень стыдно. Думая об этом страшном стыде из-за собственной беспомощности, Хосок старался день за днём воспитывать в себе лучшего человека. В течение этих месяцев он учил себя быть терпеливым, спокойным и понимающим — даже ещё в большей степени, чем прежде. Он прививал своей личности стойкость, непоколебимую твёрдость суждений, уверенность в собственных поступках — всё это для того, чтобы больше ничто не было способно сбить его с пути или поколебать.       Хосок мечтает стать более крепкой опорой для других людей. И для Кихёна — в первую очередь.       — Тебе не за что себя винить, — повторяет Чангюн. — Ты не был обязан. И Кихён тоже понимает, что ты не был обязан. Сейчас я начну звучать как долбанный печальный реалист, но не нужно верить красивым фильмам и книжкам, когда они безответственно внушают нам, будто бы любовь способна преодолеть всё. Это вовсе не так.       — А разве я не слишком молод, чтобы мои иллюзии разбивались?.. — Хосок откидывает голову назад, вздохнув и прикрыв глаза. Он пытается справиться с приступом отчаяния, что неизбежно накрывает в такие моменты.       — Но ведь я же не сказал, что любовь вообще ни на что не способна, — продолжает Чангюн, одёргивая его от подобных крайностей. — Любовь — восхитительная и мощная сила, которая двигает наш мир. Просто нельзя полагаться только на неё во всём и верить, что она непреодолима и абсолютна. Вдобавок ещё нужно включать мозги и смотреть на реальную суть вещей, даже если принять её тяжело. С горячим сердцем, но холодным умом — вот так и надо действовать по жизни.       Хосок отрывает взгляд от потолка. Осколки разбитых иллюзий задевают его за хрупкое сердце, но он знает, что сможет справиться с этим когда-нибудь. Тут нет ничего печального или обидного — это просто жизнь в том обличии, в котором она предстала перед ним. В этих мыслях нет пессимизма, как и оптимизма, впрочем, — только нейтральный факт. Очень многое, получается, в его руках: там, где от эмоций и чувств не будет много проку, его спасёт критическое мышление. В любой ситуации он сможет принять верное решение, а значит, так или иначе справится со всем.       Чангюн даёт ему немного времени на то, чтобы подумать и обрести гармонию с собой. А потом внезапно заходит с другой стороны:       — Психические расстройства — это чёртова генетика, помноженная на большой жизненный стресс, в особенности на стресс внутри семьи, — выражение его лица становится очень серьёзным. — И я не знаю, можем ли мы винить человека в том, как он ведёт себя, в том, как и что он думает, осознавая, что на оба этих обстоятельства он не мог повлиять. Вернее… насколько мы можем его винить? Если провести причинно-следственную связь, всё становится вполне понятным: мать Кихёна страдала от ментальных заболеваний, значит, и сам Кихён оказался к этому предрасположен. В детстве ему пришлось пережить достаточно таких событий, которые позволили ему поддаться этой предрасположенности.       — Ты всё-таки считаешь, что Кихён не виноват? — уточняет Хосок, внимательно наблюдая за выражением его глаз.       — Я ведь сказал, что мне трудно судить, — тот тяжело вздыхает, от нервов ковыряя трещины в столе. — До тех пор, пока никто не способен влезть человеку в голову… и как мы можем рассуждать о том, о чём не знаем? — Чангюн отколупывает лак от дерева всё с большим и большим остервенением. — Хотя одно мне известно точно: сам Кихён всё прекрасно понимал. Он не хотел, чтобы тебе было тяжело от того, как тяжело ему — вот поэтому и ушёл. Он чувствовал, каким образом его поведение отражается на других людях.       — Я знаю, — Хосок кивает коротко, почти не шевелясь.       — Мне кажется, корень всех проблем — в том что в детстве Кихён невольно научился неправильному… нездоровому образу мыслей. На протяжении лет ему внушали чувство вины, ощущение его неполноценности, и возможно, он даже воспринимал это всё как некую ущербность собственной личности — оттого и стал ненавидеть себя. Тот опыт, что мы приобретаем за первые десять лет жизни, так или иначе оседает в нас навсегда. Так откуда Кихёну было знать в более взрослом возрасте, что такое любить или быть любимым, если от родителей в тот важный момент, когда его навыки взаимодействия с миром формировалась, он получил игнорирование в лучшем случае, а в худшем — ярость и пренебрежение? Как Кихён мог испытывать счастье от близости с кем-то, когда его тело и мозг запомнили то, что от самых близких ему людей он получал только страдание и боль?.. Не знаю, поймёшь ли ты сказанное мной — для Кихёна получение страдания фактически стало равно получению любви.       — Он искал в людях ненависть, — Хосок в который раз вспоминает слова Минхёка и наконец понимает их смысл по-настоящему. — Ненависть была для него тем чувством, которое он привык получать от окружающих. Он нуждался в этом для того, чтобы чувствовать себя живым.       — И тогда я подумал, — Чангюн продолжает мысль, придя к выводу: — Если бы тебе удалось показать Кихёну, что всё может быть по-другому. Что чувствовать страх и боль вовсе не обязательно, если ты хочешь быть с кем-то рядом. И в конце концов то, что между людьми могут и должны существовать намного более тёплые чувства — нежные, доверительные взаимоотношения, в которых нет места насилию и страданию.       — Ты показал ему это, — замечает Хосок. — Но это не помогло.       — Я не сказал бы так, — Чангюн качает головой. — Думаю, что благодаря мне Кихён на самом деле понял что такое — быть любимым. Но именно это и привело к тому, из-за чего всё в его жизни порушилось — к некой одержимости чужими чувствами по отношению к себе. Ведь настоящая любовь состоит из двух половинок, из двух сторон одного и того же: познав только одну из них, Кихён, можно сказать, вообще ничего не понял… Для того, чтобы стать человеком в полном смысле этого слова, любому из нас необходимо научиться и принимать любовь, и отдавать её кому-то. Научить Кихёна второму способен только ты. Потому что я вряд ли ошибусь, если скажу, что за последние пятнадцать лет он лишь одного тебя любил по-настоящему.       Хосок опускает голову, пытаясь крепко сжать губы, чтобы те не искривились, и жмуря глаза, чтобы слёзы вдруг не сорвались с ресниц — впервые, наверное, он жалеет о том, как поступил тогда, уже почти шесть месяцев назад. В тот момент ему казалось, что это — самый лучший, нет, даже единственный выход для них. Но сейчас он уже не так уверен. Сейчас ему кажется, что всё могло бы быть иначе, нет, всё должно было быть иначе…       — Потому что ты был так уверен, что Кихён любит меня, — и всё же Хосок берёт себя в руки, возвращая на Чангюна твёрдый взгляд, — ты именно поэтому бросился под ту пулю?       Тот выдерживает довольно долгую паузу, прежде чем ответить. Затем слегка улыбается и достаёт из ящика стола пачку с салфетками. Сначала Хосок думает, что это для него. Но внезапно Чангюн начинает протирать собственные веки.       — Я сделал это, — шепчет он, всё ещё не убирая с лица этого странно вдохновлённого выражения, даже при том, что его глаза становятся красными. — … я сделал это потому, что я такой человек.       — А ты всё ещё любишь Кихёна? — Хосок подумал, раз уж они решили резко удариться в откровенность, то настало время разобраться со всем до конца.       Чангюн хмурится, должно быть подумав, что он мог понять его неправильно. Но Хосок знает, что тот не бросился навстречу смерти от осознания, что ему ничего не светит. Просто хочется узнать взгляд с другой стороны — тот, который не отражен в его песне.       — Иногда мне кажется… — Чангюн интуитивно понимает его мотивы. — Я… я даже не столько любил самого Кихёна, сколько то чувство полноценности, которое он приносил в мою жизнь. И в какой-то степени, наверное, я просто использовал его, чтобы... стать счастливым. Но сейчас всё совсем иначе, поэтому ты знаешь ответ.       Коротко всхлипнув, Чангюн прячет оставшиеся слова в бумажном платке. Хосок решает запомнить то, что услышал. Возможно, когда-нибудь эти слова станут ещё одной песней.       — Да вы оба друг друга стоили, — Хосок подаёт ему ещё одну салфетку. — И всё-таки, ты тот человек на моей памяти, который мог выражать любовь более открыто, более искренне, чем кто бы то ни было — я правда счастлив, что судьба свела меня с тобой. Благодаря тебе, думаю, я стал меньше бояться собственных чувств, — Хосок поглаживает его по плечу. — А Кихён… Кихён тоже пытался выражать себя, но у него обычно выходило это из рук вон плохо… это было таким неумелым — всякий раз, когда он стремился показать мне свою любовь, честно говоря, большую часть времени я думал, что он надо мной издевается.       — Он просто не умел это делать по-другому… — Чангюн уже буквально выжимает свои глаза, пока Хосок продолжает сидеть перед ним и держать за плечи. — Столько людей знало Кихёна и столько людей общалось с ним каждый день… а большинство среди них так и не догадалось, что происходило у него в мыслях и на душе…       — На подсознании Кихён всегда был уверен, что заслуживает ненависти, вот поэтому неосознанно давал людям повод ненавидеть себя. Он закладывал себе в мысли день за днём установку о том, что недостоин настоящей любви, поэтому и делал всё возможное, чтобы её не было в его жизни… Теперь я понимаю.       Чангюн приходит в себя довольно быстро. Немного смутившись из-за того, что вот так расчувствовался, он пропадает на несколько минут в уборной. Хосок разглядывает мятые документы у него на столе — и, не в силах объяснить, почему, ощущает какой-то неясный страх. Всё вызывает у него страх в этом кабинете, в этом здании: работа Чангюна, одежда Чангюна и то, что он делает. Заглянув одним глазком в его мир, сейчас он мечтает скорее отсюда смыться.       — Я думаю, сейчас Кихёну уже гораздо лучше, чем полгода назад, — но их разговор пока ещё не закончен. Чангюн вскоре возвращается с посвежевшим лицом. — Раз он способен работать и даже выступать перед людьми, думаю, лечение дало результат.       — Пожалуй, — Хосок соглашается.       — У меня действительно есть адрес места, где он сейчас работает. Я могу назвать тебе, и решай сам, что с этим делать.       Хосок на пару секунд замирает, осмысляя значение этих слов. То, чего он так отчаянно хочет, то, по чему он просто до безумия скучает, и то, что он мечтает вернуть назад любыми способами… оно вдруг оказывается так близко, надо всего лишь руку протянуть. Кихён — не призрак. Психотерапевт выразилась некорректно, ведь Кихён никогда не был призраком. А продолжал жить рядом с ним в одном и том же мире и ходить по одной с ним земле. Хосок мог всегда найти его: даже до сегодняшнего дня это было гораздо менее невозможным, чем большинство вещей, о которых он когда-либо грезил. Но…       — Кихён дал мне обещание, — Хосок вздыхает, ему ничего с этим не сделать. — А я дал обещание ему. Хоть я и сказал, что сам найду его, если в этом возникнет потребность, всё же на самом деле, это скорее была ложь, произнесённая вслух… А про себя я обещал в тот вечер, что отдам ему целиком его же собственную жизнь. Оставлю ему право решать судьбу для нас обоих — всё, что ожидает её и ожидает ли что-то вообще. Мы не встретимся, пока он не будет готов к этому.       — Если, — Чангюн сухо вставляет. — Если не будет готов к этому. Понимаю, хён, ты очень принципиальный человек и держишь слово. Но ты не хуже меня должен понимать: шансы на то, что Кихён держит своё, — довольно… если не ничтожно малы.       — Всё равно, — Хосок упрямо качает головой. — Это борьба Кихёна, не моя. Это что-то, через что он обязан пройти сам, в одиночку, и из чего обязан только своими силами выйти победителем. А иначе он никогда не сможет смотреть мне в глаза, я это знаю — я совсем не хочу этого. Нет смысла в таком воссоединении, в котором ни он, ни я не сможем чувствовать себя комфортно. Возможно, ты сейчас не понимаешь меня, но я точно знаю, о чём говорю.       Чангюн нервно трёт ладонью шею, как бы не зная, что сказать. Хосок смотрит на него прямо, с тяжёлой, но твёрдой уверенностью в глазах. Тот вздыхает.       — Хорошо, — и возвращается на своё место ближе к стене. — Тогда скажи мне честно: ты веришь, что он снова придёт к тебе, когда будет готов?       — Можешь считать меня наивным дураком, но я в него верю. Верю, что он справится. Потому что Кихён хочет измениться. Я видел это в его глазах. Он хочет быть лучше, хочет быть сильнее ради меня так же сильно, как я — ради него. Ему необходимо время. У меня даже найдётся наглость заявить, что он по-прежнему меня любит. Поэтому он непременно захочет, чтобы я снова обнял его, чтобы сказал ему на ухо, что всё будет хорошо.       — Знаешь, я в этом даже не сомневаюсь, — замечает Чангюн, встав рядом со своим стулом. — Больше всего на свете Кихён хочет снова тебя увидеть и быть с тобой рядом — наверняка. Но это абсолютно ничего не гарантирует. Вспомни, о чём мы говорили десять минут назад. В мыслях Кихёна — дыра, буйствующий хаос, буря, заволакивающая всё чёрным. Он может искренне хотеть вернуться, но не сделать этого из-за страха, что ты больше не примешь его, что разозлишься, если снова увидишь после всего, что произошло. Кихён может быть свято уверен, что испортил тебе всю жизнь, даже если ты тысячу раз уверял его в том, что это не так. И он может думать, что ты забыл его, даже если ты когда-то говорил о том, что будешь помнить его вечно... Вполне вероятно Кихён даже не сомневается, что твоя жизнь сейчас, без него, — гораздо лучше, чем была раньше. Пусть даже это звучит глупо… так работает мозг человека, который привык принижать себя. Плевать, чего он сам хочет — он будет заботиться о твоих чувствах… или думать, что заботится.       Хосок тяжело вздыхает, взъерошив уже мокрые от пота волосы. На самом деле он сам лучше, чем кто-либо другой, способен понять суть этого образа мыслей.       — Я знаю, — вырывается у него вместе с вздохом. — Я знаю. Но… всё-таки, я ничего не могу поделать.       — Ты можешь дать Кихёну знать, что ты по-прежнему любишь его, ждёшь, что готов принять его в свои объятия в любой момент, когда он только того захочет, — но Чангюн с упорством продолжает наседать.       — Я знаю, что если заставлю его с собой встретиться, то это точно не закончится ничем хорошим… он будет зол, напуган и оскорблён, если заявлюсь к нему ни с того ни с сего.       — Не обязательно делать это лично, — но у того совсем другая идея, которая Хосоку как-то не пришла в голову. — Открытку ему хоть отправь. Письмо. Дай знать о себе и своих чувствах. Думаю, этого будет достаточно.       Но подумав над этим, Хосок качает головой. Ах, если бы только всё было так просто! Если бы только он мог передать Кихёну всё, что на самом деле думает, выразить перед ним истинные чувства, будучи уверенным, что он увидит это и что он точно всё поймёт!       — Кихён не читает мои сообщения в какаотолке просто из принципа, — поясняет Хосок Чангюну. — Иначе бы я давно уже это сделал.       — Но письмо на бумаге — это совсем другое, — тот уверяет его. — Такое Кихён не сможет проигнорировать, я просто уверен в этом. Он обязательно откроет и прочтёт.       Письмо на бумаге… Хосок уже забыл, когда писал что-то в последний раз на бумаге, что было бы длиннее двух строк. Он просто уверен, у него жутко испортился почерк. Но что если Чангюн всё же прав?.. Отправить сообщение по сети — дело двух минут, и такое ничего не стоит проигнорировать. Но если Кихён получит рукописное письмо, вполне вероятно, он будет этим очень тронут. И хотя бы попробует прочитать. В этом есть смысл…       — Я высказал тебе свои опасения, — Чангюн говорит в унисон с его раздумьями. — А уж как относиться к ним и что делать, решай сам.       — Спасибо, — Хосок кивает, вскакивая с места, чувствуя волнение и напряжение всем телом, он уверен, его глаза горят: — Спасибо, что дал мне об этом задуматься.       Кихён не призрак — он ещё раз повторяет себе. Вместо того, чтобы воспринимать его как человека, который покинул его мир и оказался далеко теперь, вне всякой зоны досягаемости, куда разумнее думать о том, что он тоже живёт своей жизнью прямо сейчас, много думает обо всём, что произошло, тоже мучается и сомневается. Хосок наверняка в состоянии сделать хоть что-нибудь, чтобы избавить Кихёна от беспочвенного страха, дать толчок к решению, которое лежит на пути его сердца.       — Я уверен, как бы то ни было, что пока долг не выплачен, а мать Кихёна жива, ничего плохого не случится, — успокаивает Чангюн напоследок. — Продолжай ходить в больницу и заботиться о ней.       — Никто не знает, в какой момент ей может стать хуже… уже несколько раз про неё говорили что-то вроде: «осталось не больше месяца» — но состояние вдруг стабилизировалось, и она переживала любые прогнозы, как ни в чём не бывало…       — А какой самый долгий прогноз?       — Полгода.       — А выдержишь ли ты ещё полгода? — Чангюн смеётся в кулак. — Решай сам.       — Я выдержу сколько угодно, — Хосок с вызовом смотрит на него. — Ведь это значит, что у меня будет возможность стать ещё лучше, ещё сильнее к тому времени. Я смогу гораздо больше всего узнать и понять, научусь справляться с самыми разными жизненными ситуациями. Я стану тем человеком, которым не стыдно будет гордиться моей матери и тонсенам… я правда постараюсь.       — Если только твоя внутренняя истерика не убьёт тебя.       Эти слова раздаются, будто гром среди ясного неба. Но Хосок спокойно встречает на себе острый, пристальный взгляд. Для Чангюна «внутренняя истерика» — вовсе не способ задеть его или поругать за излишнюю чувствительность. Это слова, что он выбрал для описания тех мрачных, тревожных чувств и мыслей, которые способны отравить жизнь любому человеку. И Хосоку кажется, что Чангюн сам очень сильно пострадал от «внутренней истерики». Он никак не перестаёт ловить это стеклянное выражение в его тёмных глазах.       — Хорошо запомни меня тем, каким видишь сейчас, — вдруг шепчет Чангюн очень тихо, и в его словах звучит что-то смутно похожее на тоску. — Потому что может случиться так, что ты не узнаешь того человека, который вернётся в Корею из Америки через несколько лет... Возможно, ты не будешь любить его так же сильно, как любишь меня. Скорее всего, так и случится.       — О чём ты говоришь?.. — Хосок теряется, изумлённый его поникшим тоном.       — Я всегда буду стараться делать мир лучше ради людей, которые мне дороги, — Чангюн снова трёт веки. Но глаза его устремлены в одну точку. — Вот только я пока ещё не знаю, чего именно это потребует от меня.       «Я страшно устал быть правильным…» — в его словах звучит именно эхо этих слов. Вся комната по-прежнему окутана рассеянным полумраком. Силуэт Чангюна, стоящего у стены, ясно очерчен со всех сторон глубокими тенями. Хосок чувствует, как стены давят на него и как неясная сила непреодолимо влечёт отсюда прочь. Он почти беззвучно вздыхает.       — Я просто надеюсь, ты сам понимаешь, что делаешь.       — Мало кто в нашем мире может похвастаться пониманием того, что он делает, а уж тем более уверенностью в том, что это правильно, — тот усмехается, пожав плечами.       — Это сомнительный ответ.       — А ты и не задавал никаких вопросов.       Хосок не может удержаться от раздражённой гримасы. Но у него кончились силы, как и слова. Он может только в последний раз перед уходом взглянуть на него, навсегда оставив в памяти эти слова и весь этот образ. Даже несмотря на то, что до отъезда Чангюна осталось целое лето, и они наверняка ещё успеют намозолить друг другу глаза — тот заранее произнёс всё, что хотел бы сказать на прощание. Вряд ли за следующие три месяца они ещё хоть раз заговорят о чём-то таком.       — Береги себя, — Хосок прощается не с Чангюном физически, а даже скорее, с некой частью своего настоящего, которая прочно связана с ним. — Старайся не перегибать палку. Помни, что я говорил тебе насчёт того, как просто зайти за черту.       Чангюн кивает и с искренней благодарностью улыбается ему в ответ.       Когда Хосок едет на лифте вниз, он старается не смотреть через стекло наружу и не думать о том, на высоте скольких этажей находится. Он концентрируется на людях, стоящих вокруг него, слушает, о чём они говорят — хотя ему абсолютно не нравится подслушивать, он использует это как своеобразный способ успокоиться. Внезапно он слышит кое-что, что мгновенно задевает его слух и за считанные секунды доводит до состояния шока. Хосок до такой степени забывает себя за этими словами, что не выходит из лифта на первом этаже и чуть не попадает прямо под закрывающиеся двери, опомнившись.       Уже снаружи, оказавшись на некотором расстоянии от здания: перейдя через дорогу и встав под столбом, Хосок достаёт из кармана телефон, а затем дрожащими пальцами — он сам не знает даже, почему те дрожат — набирает в интернете адрес новостного сайта. Если услышанное им только что — это правда, подобная новость точно должна быть на первой полосе.       Он видит её.       «Крупный бизнесмен, владелец нескольких ночных клубов по всему городу был найден в собственной квартире мёртвым»       Хосок сразу же жмёт на ссылку.       «Двадцатого мая, около десяти часов вечера, служащим апартаментов на западе Каннама был обнаружен труп мужчины. Служащий совершал дежурный обход, когда он вдруг почувствовал неприятный запах, исходящий от одной из квартир. Её дверь оказалась не заперта, так что он решил проверить источник запаха — и наткнулся на тело, лежащее поперёк коридора лицом вниз.       Труп принадлежал хозяину квартиры, сорокадвухлетнему предпринимателю по имени Им Бокджу, который…»       Хосок пропускает все ненужные детали.       «… обстоятельства происшествия в данный момент тщательно расследуются. Хотя полиция заявляет, что всё свидетельства указывают на самоубийство, по сети активно ползёт слух, что бизнесмен мог быть убит по заказу в ходе финансовых интриг. Как сообщают источники, Им Бокджу был скандальной личностью и имел достаточно врагов.       Мы продолжим следить за расследованием и оперативно информировать вас о его итогах».       Хосок не может объяснить, что именно он чувствует после прочтения этой новости. Нет какой-то конкретной эмоции, определённой мысли в голове, только… недоумение. И немного страха. Земля на секунду уходит у него из-под ног.       Хосок поворачивает голову на здание, из которого недавно вышел, и смотрит наверх, туда, где самые высокие этажи. Достаточно долго смотрит, зная, что не увидит нужного окна. Едва шевелится.       «Это ни о чём не говорит»       Хосок решает не задумываться и идёт дальше, выкинув все навязчивые мысли прочь из головы. Ему казалось, он обязан почувствовать хоть что-нибудь — но ему действительно всё равно. Что-то случилось. И это абсолютно никак его не касается.       Впрочем, с этой секунды Хосок ощущает, как его с головой охватило нечто вроде липкого, тревожного страха. И сколько он ни старается преодолеть внезапную слабость в коленях, ноги едва держат его. Тогда Хосок останавливается. Он садится на первую попавшуюся скамейку и, недолго думая, берётся отражать все свои ощущения в письме — только теперь уже набирает слово за словом с мыслью о том, что пишет их не в стол. Это вдруг становится чем-то большим, чем задание психолога. Кажется, он нарушает все правила.       «Я мечтаю о том, чтобы время остановилось.       Стоит мне моргнуть, и мир целиком меняется. Это пугает меня.       Я не узнаю самого себя, глядя в зеркало. Я не узнаю Чангюна, когда слушаю, о чём он говорит. Даже Хёнвон мне кажется другим человеком… Про Минхёка даже и говорить нечего.       Даже ты меняешься, верно?..       Я боюсь будущего. Боюсь того, что будет впереди. И даже если сейчас всё не совсем в порядке, какая-то часть меня всё равно хочет навечно остаться в этом настоящем, где хотя бы понятно, что происходит и чего можно ожидать. Я испытываю необъяснимый, парализующий страх перед тем, что грядущая неизвестность способна принести мне и людям вокруг меня… хочу закричать времени, чтобы оно не уходило.       А если завтра всё станет только хуже?.. А если завтра я снова встречу отчаяние?       Вдруг дорогие мне люди изменятся так, что я больше не смогу их узнать?       Но дни всё идут, один за другим, в одном и том же темпе. Я ничего не могу поделать с этим, мне остаётся лишь засыпать и проспаться, каждый раз надеясь на лучшее для всех… Если бы только я мог знать, что в расплывчатом будущем передо мной непременно будет мерцать свет… если бы я только был уверен, что однажды ты снова посмотришь на меня, и я увижу твою улыбку….       Но я ничего не знаю. И не могу быть уверен ни в чём».       На этой грустной, достаточно неопределённой ноте Хосок заканчивает. Хоть и знает, что концовка должна быть совершенно не такой — у него больше нет сил. Тревога охватывает тело, голова чуть трещит от волнения. Хосок не может стоять на месте. Впрочем, у него больше нет дел. Ему некуда идти.       Но потом он внезапно вспоминает, какое число сегодня. И загорается идеей.       От того места, где он встретился с Чангюном, куда ближе до его новой квартиры, чем до старой. Поэтому он едет к себе домой две станции метро и вытаскивает из гаража мотоцикл. Здесь было довольно трудно найти место, чтобы его держать — однако крошечный сарайчик, который гаражом можно назвать с большой натяжкой, всё же подошёл для этих целей.       Обычно Хосок не садится на мотоцикл, когда он задумчив или когда эмоции слишком переполняют его. Это опасно. Он предпочитает гулять, если погода хорошая, ходить на своих двоих по тихим улочкам. Но сейчас он спешит — это во-первых. Во-вторых, поездка за рулем именно в то место может стать для него источником приятных воспоминаний.       Ветер обдувает лицо, и в мышцах слегка вибрирует. Прорываясь сквозь густой вечерний сумрак, Хосок будто бы зависает между временем — ему нравится думать, что он пересекает не просто километры дорог этой поездкой, но и нечто гораздо большее. В какой-то момент ему вдруг начинает казаться, что чьи-то руки обнимают его за талию со спины, а шеи касается тёплое дыхание.       Он доезжает до нужной ограды и тормозит, избавляясь от наваждений, которые тут же тают густом в майском воздухе. Сумерки ложатся на землю вокруг. Над высокими воротами парка растянута вывеска. Хосок счастлив, что не ошибся с датой. Он оставляет мотоцикл на специальной парковке, а затем делает шаг, чтобы смешать прошлое с настоящим и, может быть, даже с будущим.       Завершающая часть письма должна быть написана здесь.       «Сегодня день фестиваля в парке напротив окон моей старой квартиры. Тот самый фестиваль, на который мы с тобой ходили вместе в прошлом году. Ты помнишь?..       Это до сих пор один из самых счастливых дней в моей жизни. Можешь не верить, но я пишу правду. И даже я сам немного удивлён тому, что предал так много значения этому дню.       Здесь всё по-прежнему. Почти ничего не изменилось. Кругом всё те же яркие палатки с едой, те же гуляющие парочки и шумные дети. Так же много улыбок на лицах. Они сияют ещё светлее, чем фонари над головой. А скульптуры… те тоже никуда не пропали, видимо даже не поменялись с прошлого раза. Я погулял вокруг и нашёл проволочных птиц, которых ты с таким увлечением фотографировал. И на какой-то момент эти птицы снова показались мне настоящими...       Не вижу смысла говорить, насколько счастливым я себя почувствовал. Даже если это всего лишь воспоминания, они способны вызвать улыбку на моём лице. Хотя, может быть, мне станет грустно, когда я выйду отсюда: когда вернусь к своей повседневной жизни, мне будет чего-то не хватать — я не хочу сейчас думать об этом. Я лишь хочу наслаждаться этим вечером без сожалений, лелея нечто тёплое в груди. Думая только о хорошем…       Я, кстати, купил бумажный фонарик, чтобы пустить его по реке. И я пойду на то же самое место, где мы пускали их в прошлый раз, и буду там стоять совершенно один. Но не думаю, что мне будет очень одиноко, ведь я научился не подпускать к себе эту безысходную грусть. В этот раз я не буду загадывать никакого желания. Вовсе не потому что не верю в такие вещи… нет, они иногда работают — моё прошлое желание, например, сбылось, пусть и несколько странным образом. Но в этот раз…       … это просто не та ситуация, когда я хотел бы отдать всё на волю Вселенной. И тебе это ничего не даст, если я поверю во Вселенную. Лучше я поверю в тебя, Кихён-а. В то, что ты сильный и со всем обязательно справишься. У тебя тёплое сердце. Пусть покрытое ранами, разбитое — но оно всё же бьётся. И тебе по силам очистить его, склеить заново.       Прошу, улыбнись мне без всякого страха в глазах, когда мы снова увидимся».       Хосок смотрит на реку, сжимая свёрток и зажигалку в руках. У того берега, где собралась толпа, на поверхности чёрной воды уже начали вспыхивать мерцающие точки. Так о чём же думают люди, провожая их взглядом за горизонт?.. Хосок не думает ни о чём. Молча щёлкает зажигалкой, встаёт на колени перед краем пирса и опускает свой фонарик на воду. Затем наблюдает за его плавным дрейфом, пока налетевший ветер не сковывает реку оковами густого тумана.       Последнее, что Хосок видит — это то, как его одинокий фонарик почти прибился ко всем остальным.       «Неважно, насколько мне сейчас страшно. И не имеет значения, как сильно я мечтаю заставить время оцепенеть.       Всё, что я могу — так это выбрать точку старта и направление, по которому буду двигаться в потоке. Остановить сам поток и уж тем более повернуть его вспять я не в состоянии. Препятствия будут возникать на пути, этого не избежать. И даже если всё наше будущее затянуто туманом… свирепый ветер перемен, что несёт его, тоже мне неподвластен.       Вместо того, чтобы загадывать желание, я пообещал себе кое-что — сказал, что больше не стану бояться мглы, которая ожидает меня по курсу. Ведь эти жуткие серые тучи способны разойтись, и тогда из-за них непременно выглянет солнце.       Знаешь, я вдруг понял кое-что и хочу сказать это тебе.       Мы должны перестать видеть себя, других людей и весь мир вокруг в качестве застывших фотографий. Всё меняется. И мы должны быть готовы принять эти изменения, глядя вперёд с поднятой головой.       Ты тоже способен измениться. Ты можешь стать в этой жизни кем угодно, Кихён-а, и пойти той дорогой, которая принесёт тебе счастье. Не сомневайся в этом.       … собрав достаточно воли в кулак, мы можем встретиться лучшими людьми. И нам правда больше не за что себя ненавидеть».       На следующий день письмо было переписано чёрной ручкой на снежно-белую бумагу самым каллиграфическим почерком, на какой Хосок только был способен, и отправлено по названному Чангюном адресу. Хотя из-за того, что тот адрес принадлежал ресторану, а не жилому помещению, организовать отправление по почте оказалось сложно — Хосок всё-таки нашёл курьерскую службу, которая ему помогла. И он абсолютно не удивился, когда случайно узнал, что это та же самая служба, к помощи которой когда-то прибегла девушка Хёну, чтобы донести до того свои прощальные слова.       Они предлагали отправить письмо без подписи и обратного адреса. Но, подумав немного, Хосок всё-таки подписался и даже нарисовал маленький цветочек в углу конверта, должно быть, вложив в этот рисунок намного больше, чем в половину записанных внутри слов.       Он соврал на следующем сеансе психотерапии, что выбросил письмо. Это оказался его последний сеанс — и Хосок не жалел об этом. Ни об этом, ни о чём из того, что когда-либо решил или сделал в этой жизни.       А через неделю, как он узнал, вышло окончательное судебное постановление по делу Енбина. Хосок не понял, почему всё это заняло так много времени в итоге — но был рад, что всё наконец закончилось, и причём, достаточно хорошо. По итогу расследования Енбина признали душевнобольным, сняли с него некоторую часть обвинений, после чего принудительно направили для лечения в частную психиатрическую клинику где-то за чертой города. И Хосок был рад, потому что он искренне хотел этого. Даже больше: это именно он способствовал тому, чтобы всё так разрешилось.       Насколько он знал, Енбин отказывался сотрудничать со следствием, и это обошлось ему дорого. Не то что бы он отрицал свою вину — но он отрицал в принципе всё, что ему говорили. Хосок был уверен, по Енбину прекрасно видно, что он не в себе — но первый судья, который рассматривал дело, почему-то решил, что тот просто искусно притворяется, чтобы избежать тяжёлого наказания. Такое поведение Енбина, в частности, его стремление оскорбить и опустить буквально всё, что движется: обозвать всех вокруг гнилыми эгоистами — конечно же, добавило ему обвинений и линую неприязнь со стороны не очень-то беспристрастного судьи.       Хосок боялся, что, если Енбина оставят одного хотя бы ненадолго, тот сразу же предпримет попытку покончить с собой. Он не знал, что происходило с ним и вокруг него все эти полгода, но каким-то образом Енбин умудрился пережить их, частично под стражей, — а люди продолжали спорить между собой насчёт того, псих он, всё-таки, или нет.       Пару месяцев назад Хосок подавал в суд своё личное свидетельство в пользу того, чтобы Енбина признали недееспособным, а его душевное состояние — подлежащим лечению. В этом свидетельстве он представился другом детства Енбина, его соседом, и рассказал о неизлечимых шрамах, которые нанесли тому ранние годы его жизни.       Мать Енбина была певицей — днём, а по ночам — проституткой. Об этом знала вся их улица, но Хосок — не знал. Не знал он и о том, что та водила домой бесчисленное количество своих ухажёров, поэтому Енбину приходилось жить с отцом (официально его родители не были разведены, но в действительности они даже на глаза друг другу показываться не хотели), в квартире этажом выше. Отец явно имел какие-то психические сдвиги и несколько раз подвергал сына насилию, в том числе и сексуальному.       Хосок не знал об этом, когда был его другом — ему всё рассказали в конце этой зимы соседи Енбина, которых он специально опросил во время одной из поездок к матери. Когда Хосок попытался выяснить, почему же никто не обратился в полицию, когда многие знали о том, что происходило за закрытой дверью квартиры номер двадцать шесть несколько лет назад, то все только опускали глаза и бормотали что-то невнятное. Твёрдые в своих суждениях ещё минуту назад, они вдруг начинали говорить: «мы не уверены», а затем пытались отделаться от Хосока и его расспросов. Тогда он подумал, что у Енбина было полное право называть людей «гнилыми эгоистами» — это-то уж точно можно ему простить.       Он вообще много думал и о многом рассуждал. Задавал себе множество вопросов, на которые так и не смог найти ответов. Но в конце концов пришёл к мысли, что он не должен никого судить, как и оправдывать, ведь его цель в этой жизни и путь, ведущий к лучшему миру согласно его личным принципам — это любовь и доброта, стремление помогать окружающим любыми доступными способами, а также попытка хоть немного облегчить страдания людей.       Может быть, он берёт на себя слишком много. Может быть, его желание помочь всем — это глупость для кого-то. Но он твёрдо решил, что избавится от всякого эгоизма и откроется другим.       И это не ради какой-то великой цели.       Это просто то, как ему искренне нравится жить.