Четыре утра (4am)

Освальд должен был сдать только один экзамен во время сессии — единственный плюс заочного курса. Тем не менее, это все еще не принесло ему спокойствия и не позволяло сосредоточится на новой должности менеджера в кафе. Первые выходные после сессии — тот самый момент, когда он начинает проводить собеседования на должность баристы, которого мисс Муни разрешила ему нанять. К сожалению, особо большого количества желаемых не было и это не удивительного, ведь большинство студентов были из состоятельных семей. Его же собеседование были простыми: немного рассказать о себе плюс один стандартный вопрос, вроде «Зачем вам эта работа?». В такие моменты Освальду приятно думать, что он хорошо понимает истинные мотивы людей и многое может узнать лишь, услышав ответ на этот вопрос. Итак, сейчас ему предстояло выбрать из пяти потенциальных кандидатов на должность. На первое собеседование в субботу явилась Харви и Освальд выбрал его, потому что ответы этого парня заставил его улыбнуться: «У меня зависимость от пончиков». Харви несколько странный. Он всерьез спросил у Освальда не является ли он членом какого-то культа, с некоторым отвращением разглядывая его черные ногти и подводку. Освальд просто бросает резюме в сторону и благодарит Харви за то, что тот пришел, при этом на его лице нет никаких особо эмоций. Следующие три его претендента-финалиста — каждый имел свою причуду. Девушка по имени Милли, была слишком маленькой, бледно и робкой, так что едва можно было разобрать сказанное. Ее щеки постоянно покрывались румянцем и она каждый раз ерзала, стоило ему только задать вопрос. Либо у нее были какие-то проблемы с социализацией, либо она влюбилась в него; Освальд ни в чем не уверен и это было самое неловкое собеседование. Следующим был занудный парень по имени Винни, который только во время вопросов Освальда, отвлекался от своего Макбука. После Освальд почти отчаялся найти кого-нибудь; девушка, пришедшая после Винни, оказалась более поверхностной и странной, чем сам Освальд. Когда та уходит, Освальд вздыхает и идет, чтобы заварить себе чашку чая, прежде чем приходит последний кандидат. Он присаживается и берет в руки последнее резюме, оживляя его в памяти, прежде чем его прерывает бархатный голос: — Мистер Кобблпот? Его имя звучало из его уст странно. Освальд поднял взгляд, замечая перед собой высокого темноволосого парня, что подошел у углу стола, который тот использовал для собеседования. На вид у него сильная волевая челюсть, великолепные скулы, которые заставляют его думать о… нет. Он улыбается полуулыбкой глядя на Освальда, снимая свое толстое зимнее пальто. — Виктор, верно? — спрашивает Освальд, пробегая взглядом по анкете. — Пожалуйста, присаживайтесь. Виктор кивает и садится напротив. Освальд про себя решает, что этот человек ему явно нравится, и основываясь на своей интуиции, он готов предложить ему работу. — Итак, я бы хотел начать с уточнения причины, по которой вы хотите занять эту должность? Виктор сжимает губы, и Освальд догадывается, что в основе всего вероятно какая-то болезненная история. Он знает, что такое боль, которую способен причинить лишь любимый человек и никогда не спутает ее с другой. — Моя девушка Нора, она больна. Ей постоянно требуются лекарства, и ее семья изо всех сил пытается покрыть расходы. Я обязан помочь ей. — Мне жаль это слышать, — искренне произнес Освальд. Он понимает. Он сам готов пойти на все ради своей матери. Он работает на протяжении долгих недель без остановки лишь бы вовремя оплатить ренту и их бы не выселили. Они с этим парнем сблизились. — Спасибо, — Виктор выдавил улыбку. Освальду хочется задать еще один вопрос, когда он замечает движение за углом. Он быстро смотрит на него и понимает, что Эдвард переходит дорогу. Сердце Освальда начинает биться учащено, и он сделал глубокий вдох, пытаясь оставаться внешне невозмутимым. Буквально заставляя себя включиться в беседу с Виктором. — Ну, я думаю, что узнал достаточно, — произносит Освальд, ухмыляясь. — Только последний вопрос. Как вы относитесь к рок-музыке? Виктор понимающе улыбается. — Большой поклонник. Музыка — самое любимое лекарство. Рот Освальда удивленно открывается. — Ты принят. Брови Виктора удивленно приподнимаются. — В самом деле? — В пятницу я влюбился в одну из самых красивых песен, что когда-либо были исполнены. — Эта песня ассоциируется у него с очень специфическими воспоминаниями, которые пробуждают боль в груди. И это впервые, когда он пытается поделиться с кем-то чем-то личным. — Что ж, когда вы сможете приступить? Они договариваются на том, что Виктор придёт в понедельник, чтобы познакомится с Айви и немного поучиться. Они пожимают друг другу руки, улыбаются, Виктор накидывает пальто и уходит, с чувством облегчения. Странно, но Освальд тоже чувствует легкость, понимая, что сделал правильный выбор. В момент, когда Виктор скрывается из поля зрения, Эдвард перестает прятаться и входит в кафе. Освальд снова поражен, ведь впервые видит его в черном пальто с красными полосами по бокам, что надет на нем сейчас. Черт, парень бы мог с легкостью стать моделью, если бы у него было чуть больше наглости и уверенности в себе. — Привет, — нервно улыбается Эдвард. Освальд помнит их последнюю встречу, точнее, он не переставал думать о ней. Исчез ли этот энтузиазм в Эдварде? Что-то точно поменялось в его поведении, появилось больше напряжения между ними. За это Освальд начинает ненавидеть себя больше, чем раньше, ведь Эдвард был особенным. И еще вчера все было иначе. Без каких-либо рамок, Эдвард просто садится напротив Освальда, где тот еще совсем недавно проводил собеседования. И это так странно видеть его в таком мрачном настроении. Проходит еще какое-то время, прежде чем Эдвард расстегивает пальто и вытаскивает из внутреннего кармана чистую и аккуратно сложенную рубашку Освальда. Тот осторожно кладет на край стола. — Спасибо, — тихо благодарит Освальд, не зная, что еще сказать. Эдвард напряженно улыбается. Освальд видит его огромную уязвимость в этот момент. Это невероятно пальто, кажется, единственный щит, способный защитить его от этого сурового мира. Так, где бы Виктор просто снял бы пальто, то Эдвард бы лишь плотнее укутался, стараясь выстроить как можно больше стен. — Я подумал о том, что мы бы могли отпраздновать, — предлагает Эдвард и Освальд подмечает, что его голос звучит более хрипло и неуверенно, чем обычно. — О, и как же? — Мы бы могли пойти в парк аттракционов! У них есть несколько экзотических хищных птиц, иногда они даже позволяют посадить их на руку… — он продолжает болтать обо всем, что припоминает о месте, пока Освальд пытается побороть внутреннюю панику. На лице Эдварда появляется широкая улыбка, ведь ему кажется забавной идея. Что ж, может быть это и не плохо, подытоживает Освальд. Но это слишком трудно. Может, Эдвард все еще влюблен и будет лучше сделать шаг назад и убедиться в том, что Эдвард понимает, что он никогда не ответит на его чувства. Но он так же надеется, что Эдвард просто хочет подружится с ним и ничего больше. Но иногда лучше быть честными, и он уже задолжал Эду достаточно, после всего хорошего, что тот сделал для него.  — Эд… — прерывает Освальд, этот чертов щенячьий взгляд, как он вообще осмелится причинить ему боль? — Да, Освальд? — Мы ведь друзья? Эдвард выглядит очень смущенным, и Освальд никогда еще не испытывал такой неловкости. — Да, верно. Я что-то не так сделал? — Нет, конечно нет. Я просто хотел внести ясность. — Хорошо, — произносит Эдвард, выдыхая, улыбка вновь появляется на его лице. — Итак, смог ли ты выбить себе выходной? — Я свободен завтра, Айви вполне может меня прикрыть. Воскресные часы вновь вернулись, так что день рабочий стал чуть короче. Достаточно, чтобы справится в одиночку, — сейчас он чувствует усталость; прежде он никогда не оставлял Айви одну, позволяя ей самостоятельно закрыться, но он вроде как дал слово Эду, а Айви была только за, чтобы он ушёл.  — Тогда решено. Как насчет встречи днем, скажем около часу? Я мог бы отвезти нас. Освальд уверен, что это плохая идея. Он думает, что Эдвард пока не совсем понял ситуацию. Ему следовало бы сказать правду, но пересказ той истории будет слишком болезненным, и он поклялся, никому и никогда не рассказывать ее. Он хочет похоронить воспоминания. Освальд — трус, который охвачен волной собственных переживаний. Виктор отнесется к нему с пониманием, а Эдвард лишь заставит почувствовать то, что он испытывал раньше. Освальд прикрывает глаза, пытаясь сосредоточится. — Мы могли бы прокатится на метро, — говорит Освальд, хотя идея ехать в замкнутом пространстве не только с Эдвардом, но и с другими людьми не кажется особо комфортной, но он не доверяет себе. — Я не могу. Я имею в виду, я бы мог, но мои родители считают это место не безопасным, — тихо признается Эдвард. Освальд не представляет, что следует говорить после этого. — Хм, ладно, — Освальд чувствует себя стариком. Ему хочется, чтобы все было так же просто как раньше, просто общение с парнем, который ему интересен. Его жизнь вообще складывалась очень неплохо, пока Эдвард не нашел дорогу в это кафе. — Ну, спасибо, что вернул это, — произносит Освальд, стараясь не думать о своем одиночестве. Он всегда старается сдерживаться, держать дистанцию с людьми, но порой это слишком утомительно. — Мне нужно позвонить моему боссу, сообщить о новом сотруднике и заказать ему униформу. Нужно столько еще успеть, будучи менеджером! — Освальд встает и натянуто улыбается, пусть даже Эдвард поймет, что это так без особо труда. — Хорошо, хорошо, тогда до завтра, — Эдвард встает, неловко обходит стол и делает шаг навстречу Освальду, внимательно наблюдая за реакцией. Он видимо хочет подтвердить, что его близость не по душе, поэтому он нарушает личное пространство Освальда и обхватывает его плечи. Все, о чем мог думать Освальд, это когда его сердце снова успокоится, и, черт, как же хорошо пахнет от Эдварда. Он выглядит и пахнет, как модель. Почему он так интересуется Освальдом? И, Господи, почему ему так и хочется сдвинуть шарф Эдварда с шеи и глубоко вдохнуть аромат кожи, медленно поцеловать и продолжить свой путь вверх до мочки уха, облизывая и кусая, чувствуя дрожь в теле Эдварда, как тот бы таял в его руках… Эдвард отступает и улыбается своей притягательной, теплой и обезоруживающей улыбкой. — Я не могу ждать, — признается он, и после делает несколько шагов, отступая. Освальд садится обратно на свое место, стараясь охладить свой пыл. Никогда в жизни он не испытывал столь противоречивых эмоций. Он не хочет ничего, кроме как поддаться искушению, но каждый раз, когда он подходит к черте, то сразу вспоминает. И впервые за очень долгое время Освальд позволяет себе вспомнить все. Открыв дыру в груди, которая все еще не зажила, независимо от того, сколько прошло время и как он пытается ее заглушить. Он помнит, насколько мучительной была боль и это унижение, чувство, как неприятно жгло и этот поток слез. Сделав глубокий вдох, он хватает бумаги, пытаясь отогнать лишние мысли и садится на стул с другой стороны стола, что рядом с вешалкой, окончательно сдаваясь и позволяя себе выплакаться. Он плачет от усталости, из-за воспоминаний, которые никогда по-настоящему не исчезнут, даже от смутных чувств к Эдварду. Он всхлипывает, ужасаясь собственной трусости, неумению поступать правильно, за то, что вероятно сделает что-то, что ранит Эдварда. Однако лучше причинить боль сейчас, нежели потом. Чем дольше он позволяет этому продолжаться, тем хуже будет это для него. В конце концов, рыдания прекращаются, слезы высыхают, он идет в уборную, чтобы плеснут немного холодной воды в лицо. Сейчас ему становится лучше, и этого будет достаточно, чтобы привести его в чувства до конца дня, ровно до тех пор, пока он не сможет вернуться домой.

______

Освальд устало закрывает за собой дверь, запирает ее, сдвигает шесть засовов, которые мать недавно установила (это ведь Готэм). Хотя его единичный эмоциональный всплеск немного помог, он никогда не впадал в меланхолию, только разве что в школе. Он не спеша направляется в свою комнату; здесь, в родном доме, ему можно не притворяться, что все хорошо и каждый шаг не отзывается тупой болью. Какое же это облегчение, не скрывать свои чувства и иметь возможность спокойно опереться на стены и мебель, чтобы устоять на ногах. Он сидит на краю кровати и стягивает ботинки, прежде чем начать переодеваться в пижаму. Просто снимает покрывала, ложась и слышит мягкий стук в дверь. Мать осторожно просовывается в проем дверной, и он выдавливает улыбку. — Все хорошо, мой дорогой? — Да, я просто очень устал. — Он залезает на кровать, а та садится на край кровати. От нее несет свечами и ладаном, в последнее время она слишком увлеклась этим, в их маленькой квартире. Он убежден, что однажды она, вероятно, сожжет здесь все, но у него не такое чёрствое сердце, чтобы запретить ей эти маленькие радости. А сам Освальд вовсе не против этих запахов. Они ассоциируются с теплом, безопасностью и домом для него. Он сидит на кровати и снимает обувь, прежде чем переодеться в пижаму. Он просто снимает покрывала, чтобы лечь спать, когда слышит мягкий стук в дверь. Его мать тыкает головой вокруг него, и он улыбается знакомому виду. Освальд поправляет подушки и откидывается, вздыхая, как хорошо ему после неприятной боли в мышцах. Его мать сидит тихо, просто наблюдая за ним своим особым материнским взглядом, чуть обеспокоенным. Она берет его руку в свою и ласково поглаживает большим пальцем. Освальд чуть прикрывает глаза. После расслабляющей тишины, она практически шепотом интересуется: — Как его зовут? Глаза Освальда удивленно открываются. — Кого? — Того мальчика из-за которого ты грустишь. Освальд знает, что отрицать бессмысленно, но все равно пытается. Способности его матери читать его, очень странные. — Я грущу не из-за мальчика. — Я не слепая, Освальд. Я знаю, что случилось с Джеймсом… Освальд высвобождает руку из хватки матери и автоматически начинает ограждаться. — Освальд. Ты должен быть честен. Ты не сможешь никого подпустить к себе, пока не выговоришься. Она права, и он понимает это. Но гораздо проще поговорить, чем сделать первый шаг. Он никогда не справлялся с последствиями того, что произошло и в то же время, если он не начнет сейчас, то все затянется еще на более долгий срок…. Время, много времени. Он чувствует, как слезы сами текут по щекам, и мать вытирает их большим пальцем, сочувственно улыбаясь. — Он правда симпатичный, — признает он, разрушая тишину в этом беспорядочном потоке, — его зовут Эдвард, он высокий и очень похож на модель. Он весьма застенчивый и неуклюжий, но в тоже время очень умный; я чувствую, что могу часами говорить с ним абсолютно обо всем, и я многое узнаю от него. Я знаю, что с ним происходили какие-то вещи, о которых я ничего не знаю, но они не заставляют меня мечтать узнать о нем больше. Я понимаю, что он влюблен в меня — он обнял меня дважды, и я думаю, что он хотел бы меня поцеловать еще на прошлой неделе. И я, очевидно, считаю его весьма привлекательным, но я просто не могу. Я еще не готов. Я не знаю, буду ли я когда-нибудь готов, — слезы невольно начинают стекать вниз, а мать вручает ему свой платок. — О, мой мальчик, — говорит та, снова взяв его за руку. Освальд не старается даже отгораживаться. — Ты должен поговорить с ним. Для этого потребуется определенное мужество, но если он любит тебя, то он будет ждать столько, сколько потребуется. — Он не любит меня. Это просто влюбленность. Эдвард никогда и ни за что не полюбит такого, как он. Это же просто смешно. Гертруда улыбается, это одна из тех раздражающих улыбок, которыми родители одаряют своих чад, когда они видят, как те заблуждаются. — Смелей, мой Освальд. Будь с ним честен. По крайней мере, ты будешь знать, что твоя совесть чиста. Да, поговорить с тем, кто социально не адаптирован, кто первым сделал шаг, вероятно, несмотря на их общение, поставил себя в уязвимую позицию… сказать ему, что он не готов к свиданию, и, возможно, никогда и не будет, то потребуется ловкость. Освальд уже позволил этому зайти слишком далеко. Что бы он сделал, он понимает, что это навредит Эдварду. — Ты устал, — нежно произносит Гертруда, убирая волосы с глаз Освальда. — Отдохни. Спи спокойно, любовь моя. Он поддается ее успокаивающим прикосновениям и расслабляется, ложась на спину. Освальд засыпает практически сразу, стоит ему только закрыть глаза.