Наблюдатель

      Ночью я забрёл в доселе неизвестный мне район старого Киото, с большим количеством пивных и храмов. Тогда я ещё подумал, что это довольно странно, но жажда одолела меня и я забрёл в одно из заведений, зажатое между святилищем синтоизма и маленьким старым кафе.

      Пивная под неизвестным мне названием оказалась довольно маленьким, тесным местечком с приглушённым светом, мутным аквариумом и цветным телевизором. Свет сюда почти не проникал, всё было покрыто толстым слоем вулканической пыли и пепла. Всё, вплоть до самого старика за стойкой.

      — Саке, пожалуйста, — тогда никакого напитка, кроме саке и змеиного вина я не знал.

      Старик посмотрел на меня каким-то осуждающим взглядом, но алкоголь всё же налил. Мой акцент выдавал иностранца. Я хотел было загладить свою вину чаевыми, но сделал только хуже — в этой стране считают недостойным дополнительно обдирать клиентов. Я стушевался и пересел в другой конец пивной, ближе к стене.

      Меня предупреждали, что лето в Японии всегда холодное и дождливое, и поэтому мне пришлось остановиться в Англии, потратив несколько долларов на приобретение зонтиков и дождевика. Как я оказался глуп, не наняв переводчика. Решил изъясняться жестами и своим небогатым японским, думая, что найти нужную мне птицу будет не так уж и сложно. Но меня так никто и не понял, да ещё и посчитал ненормальным.

      — Послушай, приятель, если кто-нибудь у нас пьёт саке, то только в освещённом месте, — ко мне тогда подошёл мужчина лет на пятнадцать старше меня. — Да и что, собственно, ты тут забыл?

      Скажу честно — я совсем не умею общаться с людьми. Если у меня это даже и получается, то я просто выдаю набор каких-то даже мне самому непонятных фраз. Я никогда не доверял людям, но тогда его такой родной выговор заставил меня поступиться своими принципами.

      — Ищу одну птицу.

      — Орнитолог?

      — Нет, просто любитель.

      Воцарилась тишина. Его взгляд разглядывал меня со всех сторон, оценивая.

      — Какую?

      Я запнулся.

      — Я… Я ещё даже и сам не знаю.

      Незнакомец понимающе кивнул головой, повернулся, расплатился за нас обоих и растворился в огнях бессонного города.

      В свой родной Сент-Льюис я вернулся на следующий же день по приказу сверху: нужно было по-быстрому разделаться с несколькими документами и закрыть дело одного больного. Молча я отказался от своего отдыха и вновь пережил несколько мучительно долгих часов перелёта.

      В аэропорту случилось несколько досадных ситуаций и, благодаря им, я вернулся домой без очков и с большим пятном на любимой рубашке.

      Интересно, отправят ли они меня опять на тот прекрасный отпуск? Я ведь почти нашёл то, что искал… Осталось только немного подняться в горы, что я планировал сделать сегодня в десять часов утра. А сейчас… Сейчас я еду в каком-то старом такси с порванной обивкой и молча смотрю в окно под музыку каких-то новых певцов. Певцов нового, двадцать первого века, как их называли… Вот бы мне вернуть те, прежние, деньки, когда проблемы не были такими насущными, а Млечный путь представлял собой причудливо закрученный путь к достижению успеха.

      Я любил свой маленький уютный домик с садом на заднем дворе, я любил свою побитую временем улочку с выбоинами, в которые я падал много раз, — чёрт! — да я даже любил этот чёртов город, это чёртово правительство и этого чёртово соседа, что всегда перекидывал траву на мой двор. Я хотел вернуться сюда, где бы я не находился. Сейчас я хотел закрыть уши, закричать дикой птицей и перелететь в так милый мне Киото.

***

      — Послушай, Габриэль, я доктор не такого типа. Я ничего не смогу сделать с раненным!

      — Ну что ж, тебе придётся изрядно постараться.

      — ТЫ сам прекрасно понимаешь, что натворил. Я не смогу оказать ей достойную помощь.

      — Мне всё равно. Ты учился на врача и посещал соответствующие лекции. К тому же, я не раз слышал, что зачастую именно после, сама комиссия решает документ какого образца ты можешь получить. Так что, будь добр, сделай уже свою работу и я отпущу тебя прогуляться и посмотреть на твоих чёртовых птиц. Распространители болезней! Это они виноваты в таком состоянии Жо, но никак не я! Только они остались!

      — Не забывай, Габриэль, если ещё что-то скажешь — я откажусь и тогда твоя Жо умрёт у тебя на руках. До неё у меня нет совсем никакого дела!

      — Это тебе не следует забывать, Нейтан! Что если кто-то не забудет защищать нас, наш отряд в такие тяжёлые времена? Его убьют, понимаешь! Или в худшем случае отправят бродить по пустоши, где он уже сам встретит свою участь. А что ждёт того, кто отправится в пустошь? Правильно! Его загрызут дроды! Хотя… Ты наверняка не прочь оказаться в желудке какой-нибудь пташки, пускай та и кровожадна, да и размером с самый что ни на есть заправский самосвал!

      — Ваш отряд? Уж лучше самому уйти в пустошь! Всё лучше, чем находиться в этой шайке под твоим попечительством!

      — Хэй, докторишка, это твоё решение. Только что ты подписал свой смертный приговор. Так что сделай всё, что нужно, иначе я могу привести его в исполнение. И тогда горевать тут будешь только ты!

      Габриэль разворачивается ко мне спиной и выходит из лазарета.

      Но ведь я действительно не доктор! Я — бывший психотерапевт, и то я лишь следил за буйными больными в местной больничке, записывая все их жизненные ритмы и бредовые мысли о последующем будущем.

      Тем временем на самодельной койке лежала девушка немногим старше меня — очередная пассия Габриэля, которую тот подобрал в какой-то старой лавчонке. Она питалась лишь крысами и насекомыми, но это нисколько не останавливало нашего «Мистера Чистюлю». Вот надо было ей нарваться в пустоши на дродов! Теперь валяется помирающей грязной тушей, а я обречён на верную смерть, если не спасу эту дрянь. Что я могу предпринять?

      Я лихорадочно оглядываюсь по сторонам, но мой инвентарь скуден: жёлтый бинт, маленький кусочек ваты, банка просроченного йода, ещё с ТОГО времени, спирт и… кухонный нож. А её рана серьёзна. Дрод разорвал ей бок когтями…

      — Вы что-нибудь сможете сделать? — её голос такой слабый. Она просыпается каждые три-четыре часа и задаёт всё тот же вопрос.

      — Всё нормально, Жо. Дядюшка Нейтан тебя подлатает.

      Какой к чёрту «дядюшка»? Мне всего двадцать пять, а ей на вид, лет сорок! По крайней мере, мне было двадцать пять… Не знаю, идёт ли ещё время или нет? Или оно остановилось насовсем?

      Она замолкает. Её голова безжизненно падает и глухо ударяется о койку. Сложно узнать, когда именно она отключается.

      Она всегда хочет пить.

      Я подношу к её бледным губам плотный древесный лист и промакиваю их. Я никогда не был в тесной близости с женщинами и поэтому даже сейчас мои руки покрылись мелкой дрожью.

      Ей становится немного лучше. По крайней мере, её губы приобретают немного более тёмный цвет, напоминая мне о сырой печени.

      Операция, а точнее, чуть ли не портное дело, завершилось более-менее успешно. Габриэль всё же опомнился и соизволил отправиться на рейд в местную больницу, где ему и удалось найти хирургические нити. Теперь дело за малым.

***

      Я недолго думал о предложении незнакомца, а решил просто не заморачиваться по поводу этого. Сколько у меня ещё прелестей в жизни? Уж по крайней мере больше, чем у какого-то человека, которого я повстречал за несколько тысяч километров вдали от моего родного городка.

      В больничке, в этой «шестой палате», мне некогда когда-нибудь о чём-нибудь думать. Меня ждёт проверка больных и осмотр подсудимых, коих мне отправили на выявление психических отклонений. Вы думаете, что мир вокруг вас сплошь и рядом окружён психами? А может быть это мы психи для них? Ведь кто знает? Многие врачи и философы ссылались на то, что они могут видеть всю реальность в её полной красе, ощущать ткань мироздания и смеяться над нами, людьми, пытающими ограничить их от божественной красоты.

      В моей комнатушке (это нельзя назвать кабинетом) уже давно никто не убирался. Хаос тут царил абсолютно везде — начиная от подоконника и заканчивая моим собственным рабочим столом. В комнате, несмотря на достаточно прохладную погоду, работает кондиционер. Он сильно шумит, но это меня в какой-то степени успокаивает, охота погрузиться в сон. Но моя дверь открывается с оглушительным ударом об стену и в неё вводят человека неизвестной мне национальности.

      На вид мужчина был вполне вменяем, только вот перепуган…

      — В чём проблема?

      Я старался держаться как можно более строже и профессиональнее, только вот выпитый вчера накануне давал о себе знать — голова трещала, он просился наружу, в глазах всё мутнело и расплывалось на несколько разных изображений. Лишь только когда мне удалось сфокусировать глаз на старом диванчике, я смог продолжить.

      — Можно узнать ваше имя?

      — Алексей, — он пробурчал это с такой интонацией, будто обиделся на весь люд мирской.

      — Фамилия?

      — Романов.

      — На вид вы кажитесь вполне здоровыми. Вас по судебному делу, не так ли?

      — Да. Я… Как это говориться… — его акцент был не таким уж и заметным, но так он просидел некоторое время, прежде чем вспомнить нужные слова. — Нарушил один из ваших законов.

      — Место проживания?

      — СССР.

      — Поконкретнее, пожалуйста.

      — Петергоф. А точную информацию я сказать не могу.

      — Контрабанда?

      — Что?! Нет, нет! Что вы?! Да я!..

      — Просто решил спросить у вас.

      Как бы мне не было плохо, загадочному Алексею в солидном костюме с иголочки, всё же требовалась моя помощь. Я дотянулся до формуляра и принялся за его заполнение, поминутно задавая вопросы, которые каждый врач задаёт каждому пациенту.

      — Возраст?

      — Двадцать девять

      — Кем вы были в своей стране? Кем работали?

      — Строителем…

      После непродолжительной беседы ко мне заявился главный врач с просьбой поскорее покинуть здание.

***

      — Она будет жить, — коротко бросаю я Габриэлю и медленно опускаюсь за деревянный стол.

      Он молча кивает головой, встаёт и бегом направляется в сторону нашего маленького лагеря. Я остаюсь один.

      Уже ночь. Свет флуоресцентной лампочки, где-то найденной Мэнни, слабо сияет над моей головой. Прошло уже несколько недель, наверное. Чуть меньше года, но гораздо больше полугода. По моим расчётам сна, я прилёг около ста пятидесяти-двухсот раз. Моё предположение казалось мне верным, и я руководствовался придуманным мной календарём.

      Я больше не чувствовал ничего, кроме запахов и боли. Сначала это было для меня довольно странно, но сейчас я благодарен такой возможности. В ТОМ времени я не прикоснулся бы и к вчерашнему хлебу, почувствовав его кислый вкус, но сейчас это не важно. Сейчас главное набить свои животы и продолжить искать путь к спасению.

      — Хочешь узнать где мы сейчас? — Мэнни подсаживается ко мне и разворачивает обветшалую карту мира.

      От Мэнни пахнет табаком и вином, хотя он не баловался ни тем, нм другим. По крайней мере, Геральд его пока не застукал. Мэнни был тем человеком из нас шестерых, что мне нравился больше всех — говорил только по надобности, ел мало, спал мало, а главное — знал всё о звёздах и планетах — наших единственных путеводителях.

      — Где же? — я кладу голову на руку и, всё также полулёжа на столе, поворачиваю к нему голову.

      — Мы в Нью-Мексико. Быстро добрались сюда, да?

      — Да, учитывая дродов. Не мог выбрать места без пустошей?

      — Хэй, я не мог отследить этого. Они появились куда гораздо позднее, чем издали эту карту! Ей лет сто, если не больше, и я не ручаюсь за её исправность!

      — А как же звёзды?

      — Они тоже замедляются. Заметил, что они стали оставаться даже днём?

      — Это ты у нас ранняя пташка. Я всю ночь в лазарете — латаю ваши раненные черепушки и сплю в пути.

      Он виновато засмеялся.

      — Как там Жо?

      — Жива будет, — я махнул рукой и закрыл глаза.

      — Дать тебе поспать?

      — Буду премного благодарен.

      Мэнни ушёл, а я погрузился в глубокий сон. Судьба неумолимо давила на меня своей неизвестностью. Где-то рядом, прямо возле меня, шипели дроды, но мне было глубоко на них наплевать.

***

      В ту ночь случился крупный пожар, поразивший левое крыло и полностью сжёгший крышу. Не всех шизиков удалось спасти. Ходили слухи, что в моём кабинете сгорело несколько человек. Стало жутко.

      Тогда же я и перестал работать психотерапевтом — моё отделение сожжено дотла, а всю вину взвалили на мою совесть. В тот же день я покидаю свой родной город и на скутере неизвестной японской марки отправляюсь куда-то вдаль, к своим родственникам, к родителям.

      Мои скитания закончились на одной из немногочисленных заправок. Благо, там же имелась и закусочная.

      — О, дорогой мой друг! Я вас нашёл! Присаживайтесь, у меня к вам есть кое-какое дельце!