Истребители вампиров

Таинственный, леденящий душу свет бледной белой луны, ярким блюдцем висящей посреди черного полотна ночного неба, на котором, как ни странно, не было ни единой, даже самой крохотной звездочки, освещал хмурый густой лес, по промерзлой земле которого босыми ногами ступал худощавый паренек с белесыми, прямо как луна, волосами. Глаза его были сомкнуты, будто бы он спал, а ресницы не подрагивали, из-за чего могло показаться, будто сон этот — вечный. Массивные и неприветливые ели, что удивительно, не царапали его лицо, словно расступаясь пред ним и пропуская его все глубже и глубже в чащу, пока наконец не открыли ему небольшую полянку и огромное озеро, что было темнее неба и выглядело пугающе, будто бы в нем водились черти. Но парень даже не думал отступать, не сбавил скорость, продолжая плавно вышагивать и постепенно погружаться в воду. Черная вода окутала его щиколотки, стала более вязкой, скрывая собой его острые коленки и старый шрам на одной из них; позже в мутную воду погрузились и тонкие пальцы его, локти, ключицы… Лицо ночного гостя погружалось под воду намного медленнее: то, как озерная вода, слишком мутная, но полупрозрачная в местах соприкосновения с бледной кожей, обволакивала его подбородок и побелевшие губы, впалые щеки… а потом он вдруг резко оказался полностью под водой, даже кончики белых волос скрылись под водной гладью, не оставляя расплывающихся к берегам колец потревоженного озера. *** — Хёну, — Хосок подошел к старшему, рубящему дрова на осень на заднем дворе, пока Минхёк помогал Кихёну с едой. — Можно поговорить с тобой кое о чем? Тот молча кивнул, не отвлекаясь от своей работы, и приготовился слушать рассказ Шина. Тот, впрочем, очень волновался, но он знал, что Хёну он доверяет даже больше, чем самому себе, поэтому, сделав глубокий вдох и выдох, твердо начал: — Где ты подобрал Минхёка? Скажи правду, пожалуйста. Я за него очень переживаю, больше, чем если бы был ему просто заботливым другом, понимаешь, о чём я? Сон на минуту отвлекся от своей работы и вытер пот со лба, посмотрел на Хосока и ответил: — Мы с отцом охотились и нашли его полумертвого от страха в какой-то грязной квартире, рядом с его мертвым братом. Он молод, а у таких, как он, обычно родственников нет. Мы взяли его с собой, а потом заехали к тебе и познакомили вас. Я не спрашивал у него никогда, что с ним случалось до этого, потому что считал это нетактичным, но раз уж ты ему намного ближе, нежели я, то ты, я думаю, можешь поговорить с ним об этом. Хосок поблагодарил старшего и крепко его обнял, передав этим все свои эмоции и переживания. Тот, почувствовав все это, похлопал его по плечу, как бы подбадривая. Шин отстранился и, посмотрев Хёну в глаза, чуть нахмурившись, решительно и серьезно кивнул, направляясь в сторону дома. — Хэй, Хёк-и, пойдем поговорим? Тот сразу же бросил все дела и подбежал к Хо, незаметно от Кихёна взяв его за руку и потащив к их излюбленному холму. Хосок сел на сухую траву и предложил младшему сесть у него на коленях, на что тот, пусть и немного смущаясь, согласился. Хосок крепко его обнял и поцеловал в щеку, тихо спрашивая: — Хёк-и, пожалуйста… расскажи мне о своем прошлом. Он чувствовал, как грудь Мина начала подниматься реже, а сердце забилось чаще. Тот просидел так с минуту, но потом начал: — Не думай, что я жалуюсь, я не хотел напрягать вас с Хёну-хёном своими проблемами, но если ты просишь, — Хосок удивился такому вступлению. — Семья у меня была ужасная, но я никогда не смог бы сказать, что я их ненавижу. Мама была хорошая, очень, но я смутно помню это в детстве, а когда мне было лет одиннадцать или двенадцать, она опять ушла ночью и не вернулась. Как потом сказали: умерла от передоза. Отца посадили, буквально через пару лет после всего этого, а брат, старший, не придумал ничего лучше, кроме как торговать наркотиками и, как мама, подсел. Он был агрессивен, и мы часто ругались и дрались. У меня была депрессия, мне прописали таблетки, и как-то раз я решил принять сразу все, отчего загремел в больницу. Мне сказали, что у меня психическое расстройство из-за этого, побочное действие от антидепрессантов, и мне надо пройти лечение. Я сказал, что обязательно запишусь, но не стал, потому что денег не было: брат все спускал на дозы. Я продолжил учиться и даже пытался как-то подрабатывать, хотя иногда случались срывы, но я старался не думать о том, что со мной что-то не так. А потом однажды я пришел домой с учебы, а дома кто-то был. Я подумал, что это вор, и спрятался под столом, собираясь вызвать полицию. Но это был совсем не вор. Брат вылез из подвала, где он хранил наркотики, и тогда на него напал этот… вампир. Это, это было очень жутко, — он еле выговаривал слова, пребывая в немой истерике и бесслезно плача. — То, как он высасывал кровь из разодранной шеи… А потом пришел Хёну. Как он убил этого вампира, я не видел, но он нашел меня и забрал к вам. Хосок чуть ли не плакал от этой истории, крепко-крепко обнимая младшего и прижимая к себе, зацеловывая его личико, смахивая пухлыми губами слезки с его щек и убирая падающие на лицо волосы, укрывая большими ладонями от прохладного ветра. Он не отпускал его еще долго, стараясь уберечь от всего зла на свете в своих объятиях и облегчить все его страдания своими поцелуями. Как только оба успокоились, Хосок помог подняться младшему и пошел с ним домой. Кихён что-то ворчал про то, что Мин не закончил с готовкой, и тут же загрузил его работой, прибавив еще и Хосоку, чтобы помогал. После прихода Хёну было наказано накрывать на стол и топить печь на ночь, потому что осень дает о себе знать и нагоняет на светлую и уютную деревушку суровые холода; за всей этой суматохой они и не заметили, как ужин подошел к концу и пора было укладываться спать. Ю задержался на кухне, дав Хосоку шанс незаметно поцеловать младшего перед сном. — Спокойной ночи, Хёк-и, — погладил его по голове, прежде чем уйти, и не забыл улыбнуться в ответ. *** — Хёну! — Хосок в панике трясет его за плечи. Сон, стоило ему лишь разлепить веки, уже выглядел грозно, пусть и несколько нелепо спросонья. — Минхёк пропал! — Что? — Я почувствовал себя плохо и проснулся, а его нигде нет! Но на небе полная луна! — Какого черта?! — подскочил тот. — Она должна была взойти еще нескоро, точно не сегодня! — Я не знаю, это какая-то мистика, хён, нам надо срочно идти на поиски Хёк-и, — пытался растрясти его тот, трясясь охватившего его ужаса. Хёну, по правде говоря, тоже было страшно. Он и представить себе не мог, что может твориться в лесу в полнолуние, да еще и в этом году, он уже хотел было попытаться убедить Шина в том, что если они останутся в доме, то пострадает только Минхёк, а если выйдут — в живых вряд ли останется и четверть деревни, не то чтобы все трое истребителей, но чем полнее эта мысль отражалась в его голове, тем более стыдно ему становилось за то, что он только подумал об этом. Он — истребитель вампиров, в его интересах, в его крови защищать своих товарищей и невинных людей, умирать молодым, зато храброй смертью, падая на землю, оберегая людей, поэтому он одевается и старается выглядеть максимально уверенным, что успокаивает еще и Хосока. Они бродят по тихому до безумия лесу, остерегаясь и легкого дуновения ветра, будучи начеку и крепко сжимая топоры в руках. Хосок смотрит по сторонам, но вдруг обо что-то спотыкается и падает в воду, пугаясь от всплеска холодной жидкости от своих рук, смотрит под себя и ахает от ужаса: бледный и слишком не живой Минхёк лежит в одной лишь легкой, да еще и мокрой ночной одежде под ним. Шин, не думая, снимает с себя куртку и кутает в нее младшего, стягивает свой свитер и обматывает его окоченевшие голые ноги и подхватывает на руки, тычась щекой в его нос, надеясь почувствовать дыхание на своей коже. И он готов кричать от радости, понимая, что еле слышное сопение Хёка греет его лицо, заставляя тысячи мурашек пробежаться по телу. Хёну тут же подбегает к нему и прикрывает, пока Шин несется в сторону дома Ю. Они подняли на уши хозяина еще когда выходили из избы, и тот как на иголках ждал их возвращения. Оледеневшего Мина тут же погрузили на печь и стали обтирать какими-то выжатыми горячими отварами, поить только что сваренным бульоном и с нетерпением ждать, когда тот очнется, боясь, что этого может и не произойти вовсе. Но Минхёк открывает глаза и удивлённо на всех смотрит. Хосок не сдерживается и залезает на печь, крепко его обнимая и целуя, тут же отстраняясь смущенно и смотря на него. — Ты как? — Что? Почему вы разбудили меня посреди ночи? — зевает Хёк. — В смысле? Зачем ты уходил в лес? — ошарашенно вылупился на него Шин. — Не ходил я в лес, хён, ты чего? — приподнимается. — Я лег спать, а сейчас вы меня разбудили… И почему я на печи? — Погоди, — вмешивается Хёну. — Что ты помнишь? С рождения и до этого момента? Минхёк задумался. Он посмотрел на Хосока, а потом на Хёну, после чего собрался с мыслями и ответил: — Я не помню ничего конкретного, но помню то, что мне было очень тяжело. Потом я как-то встретил вас, а остальное вроде как помню отчетливо, а что? — Как ты истреблял вампиров?.. — Разве я их истреблял? — удивляется Хёк еще больше, а Хосок не может поверить своим ушам. — Интересный случай, — говорит Кихён, продолжая поить его бульоном. — Старожилы поговаривали, что в лесу живут его хранительницы, которые могут исцелять больных. Ты был чем-то болен? Твои швы вроде как почти прошли, — задумался Ки. — Он был душевно болен, — шепчет Хосок, опять обнимая Хёка. — Получается, что теперь он абсолютно нормален? — скептично спрашивает Сон, прищурившись. — Такого быть не может, он должен был пройти курс терапии… — Черт бы тебя побрал, Сон Хёну, — ругается переживавший сильнее всех Хосок. — Мы много лет убивали ебучих вампиров, и это тебе кажется странным и диким? Тот не спорит. Кихён оставил этих двоих, Хосок, нелепо себя ведущий после этого стресса, тискал Хёка, а тот смеялся тихонечко, обнимая старшего в ответ и быстренько целуя, пока никто не видит. Он не помнит четко всех пережитых ужасов, помнит лишь неприятный осадок — пепел — на сердце, который будто разжигается заново любовью к этому хёну. Однако, как оказалось, огнем разожглась не только любовь Минхёка. В дверь кто-то бешено застучал. Кихён, насторожившись, узнал крик своего соседа. Он смотрит на Хёну, взявшего топор, и отпирает дверь. В дом вбегает не на шутку перепуганный мужичок. — Лес! Горит! Все обитатели и другие деревенские выбежали на улицу и стали с ужасом наблюдать, как полыхают ярким пламенем кроны многолетних деревьев, сгорая дотла. — Пиздец, — коротко и ясно констатирует Кихён. Мин стоит в объятиях Хосока, укрывающего его плечи теплым пледом. Ли вдруг хмурится и подносит ладони к своему лицу, морщась от запаха керосина на них, а потом вдруг шарит в карманах и достает оттуда что-то. — Что это, Хёк-и? — спрашивает у него Хосок. Минхёк разжимает руку и открывает взору старенькую, местами треснувшую зажигалку.