summer

Чан спланировал эту поездку на море достаточно давно, потому что всем ребятам нужно было освежиться и привести мысли в порядок после учебы. Да и в целом снять кемпинг, набрать продуктов и уехать на пляж с друзьями оказалось просто замечательной идеей, которую все поддержали на ура. Особенно взбудораженными были младшие. Хёнджин с Джисоном себе места не находили всю дорогу по пути к морю. Салон минивэна то и дело наполнялся их возбужденными голосами, громкими шутками и попытками заглянуть в окна, хотя за ними уже давно тянулись однообразные прибрежные ландшафты — пыльные кустарники, редкие деревья, чахлые придорожные кафе. Но стоило показаться морю — синей глади, переливавшейся под жарким солнцем — как их нетерпение достигло пика. Поэтому никто даже и не удивился, что как только они приехали в нужное место, эти двое сразу же скинули с себя футболки, забегая наперегонки в воду, а затем визжали о том, что вода холодная. Их смех отражался от поверхности моря, сливаясь с криками чаек и шумом волн. Сынмин с Минхо закрыли лица руками, старательно делая вид, что это не их парни и вообще они не знакомы. А остальные спокойно разгрузили вещи, пробираясь босыми ногами по горячему песку, оставляя за собой цепочку неровных следов. Феликс же первым делом побежал к зонту, старательно натягивая пониже кепку. Небо оказалось открытым, погода — ясной и солнечной. Воздух дрожал от жары. Такое счастье для всех. И ад для самого Ликса, чья кожа всегда страдала из-за ярких лучей. Чье милое личико покрывалось пятнышками, которые он потом старательно пытался скрыть. Потому что это были изъяны, дефекты и минусы, которые делали его страшненьким. Как считал он сам. Поэтому, когда разобрали все вещи, парни принялись за отдых, бегая по песку, обнимаясь, громко смеясь и ныряя в море, Феликс продолжал сидеть на берегу в одиночестве, прячась под зонтом. Он смотрел с улыбкой на то, как Чан пытался в шутку утопить Чонина и смеялся с криков Чанбина, которого под водой схватил за ногу Джисон. Спустя какое-то время, Чанбину надоело плескаться в море, и он вышел на берег, направляясь к Феликсу. Тот все так же сидел под зонтом, наблюдая за другими. Его локти были в песке, кепка съехала набок. Со шел к нему по раскаленному, нагревшемуся из-за пекущего солнца песку, чуть морщась от легкой боли и оставляя после себя следы от стекающей по телу воды. — Эй, Феликс, — позвал младшего Чанбин, плюхаясь на песок рядом с парнем. Он был весь мокрый, и с него капали холодные капли воды, которые, соприкасаясь с феликсовой кожей, оставляли после себя мурашки. Ликс вздрогнул, но не отстранился. — Ты чего не купаешься? — Не хочу, хён, — ответил Феликс и неловко игрался с песком. Его пальцы вычерчивали круги, закапывали камешки, словно в этом занятии он нашел временное убежище. — Да ладно тебе, что случилось? — спросил старший. Он с самого начала заметил, что с его солнечным мальчиком что-то было не так. — Солнце, — только и ответил Ли, чуть морщась, — буду много под ним проводить время и лицо опять осыплет этими дурацкими веснушками. Парень выглядел расстроенным и грустным. В его голосе прозвучало тихое, почти детское раздражение — не на солнце даже, а будто бы на самого себя за то, что родился с такой чувствительной к солнцу кожей. Чанбин знал, что у того был комплекс по поводу этих пятнышек. Знал, что Феликсу они не нравились. Но он, если честно, был без ума. От абсолютно каждой веснушки на этом прекрасном лице. Они ведь были так похожи на звезды. Красивая россыпь чистейшего искусства. — Может, все же повеселишься с нами? — предложил Чанбин осторожно. — Забей ты на эти веснушки. Хотя сам понимал: «забей» — не то слово, которое ему хотелось сказать. Оно грубое, слишком небрежное. Он хотел сказать о том, как парень очарователен и что каждое его пятнышко — на вес золота. Что он готов восхищаться его веснушками всю свою жизнь. Что он влюблен до беспамятства в Феликса, в абсолютно каждую его деталь. Но слова упорно не складывались в нужные предложения. Все важное застревало где-то глубоко в груди. Он задумался, сможет ли когда-нибудь найти слова, которые в полной мере опишут его сбивающий дыхание восторг. — Нет, хён, я… Я не могу, — пробормотал тихо и неуверенно Феликс, опуская голову. Чанбин решил не давить на него. — Хэй, — мягко произнес он, приподнимая подбородок младшего двумя пальцами и ловя его взгляд своим. — Все хорошо. Давай тогда просто посидим здесь и поиграемся с песком? Феликс кивнул, и в его взгляде промелькнула теплая благодарность. Он улыбнулся — неуверенно, но искренне. И Чанбин подумал: да зачем ему это солнце вообще? Когда перед ним сидел Феликс, светившийся мягче, ярче и теплее любого солнечного дня. Они играли в песке, как дети, смеясь и придумывая странные фигуры. Ветер шевелил волосы, волны набегали на берег с ласкающим слух шумом. Где-то вдали раздавался веселый смех их компании. Все было как-то по-домашнему спокойно. Они даже попытались построить замок из песка. Однако попытка окончилась фееричным провалом — башня у Чанбина не получалась, и он в сердцах разрушил все, что уже отстроил. Это развеселило обоих, и они упали на песок, громко смеясь. И тут к ним подбежал Хёнджин — мокрый, босой, сияющий от счастья. — Эй, ребят! Чего вы тут киснете? Погнали с нами в волейбол! — выпалил он, тяжело дыша, волосы лихо торчали во все стороны. Чанбин обернулся на шум и посмотрел в сторону игры. Джисон валялся в песке. Кажется, он свалился туда, пытаясь что-то нелепо изобразить — то ли балет, то ли кунг-фу. Сынмин и Чонин яростно спорили, кто будет в команде Уджина — играть за команду Чана никто не хотел, потому что она как всегда с большой вероятностью проиграет. Все было как в старые добрые времена: шумно, нелепо, весело. Это заставило Чанбина улыбнуться. Он хотел к ним. Но рядом его солнышко Феликс и оставлять его не хотелось тоже. — Иди, — сказал вдруг Феликс, улыбаясь мягко. — Все равно один человек лишний. Вы сыграете четыре на четыре. А я пока тут посижу. — Ты точно уверен? — Чанбин положил ладонь на его колено, заглядывая в глаза. Феликс кивнул. — Проигравшие потом купят мне еды, — добавил он с хитрым прищуром. И Чанбин окончательно понял: с ним действительно все в порядке. Он встал и присоединился к игре. Процесс этот вышел весьма веселым и занимательным. Джисон как всегда творил какие-то непонятные вещи, вызывая у друзей взрыв смеха. А команда Чана, как и ожидалось, проиграла в конечном итоге. Во время очередного неудачного паса от Минхо, Чанбин обратил свой взгляд на Феликса. Тот все также прятался в тени зонта, смотрел куда-то вдаль на тихую гладь моря и расстроенно царапал ноготками свои щеки, в тех местах, где красовались веснушки. Самые прекрасные и милые веснушки на свете, которые он так не любил. Чанбин подумал, что нужно срочно предпринимать меры.

***

К вечеру жаркое летнее солнце медленно скатилось за горизонт, окрашивая небо в апельсиново-розовые оттенки. Воздух стал чуть легче, море — спокойнее, и тени вытянулись по песку. А Феликс, наоборот, вышел из своего укрытия, словно сам — олицетворение этого закатного света. Его улыбка сияла ярче, чем дневное солнце, и заразила остальных лёгким, искренним смехом. Парни зашли в свой кемпинговый домик — просторный, но уже слегка растрёпанный от их шумной жизни. И устроили спонтанную вечеринку. Лето бушевало за окнами, они были молоды, полны сил, и не было ни одной причины себя сдерживать. На столе скопилась гора полуфабрикатов, упаковки кока-колы, пластиковые стаканчики. Музыка звучала на максимальной громкости, вибрации от колонок проходили по полу. Кто-то танцевал, кто-то просто дрыгался под ритм, как попало. Атмосфера — чистое безумие, но в этом безумии чувствовалась свобода: от учёбы, от обязательств, от всего, что сковывало их до этого. И вдруг кто-то (кажется, Чан?) притащил банку флуоресцентных красок. Никто не успел спросить, откуда они взялись, да и не было нужды — в следующий же момент все кинулись к ним, как дети, которым впервые разрешили порисовать на стенах. Смех, крики, мазки на щеках, лбах, руках. Писали что-то друг на друге, только им понятные послания, тайные шутки. Но пока в комнате горел свет, никто не знал, что именно у него на лице. И вдруг Чонин, смеясь, прыгнул к выключателю и щелкнул им. Комната мгновенно погрузилась в темноту — и тут же вспыхнул неоновый свет. Возгласы удивления перекрылись хохотом. У Минхо на лбу засветилось яркое нецензурное слово, оставленное Джисоном. Парень попытался отомстить тут же, бросившись на него с подушкой. Сынмин, на шее которого светилась надпись «собственность Хван Хёнджина», отчаянно покраснел. Зато сам Хёнджин сиял, как павлин. Чанбин с удивлением обнаружил на своём лице крошечную светящуюся ромашку — Сынмин постарался. А Уджин украсил плечо Чана кривым существом. Он утверждал, что это должно было быть котом, но у него по какой-то причине был рог, как у единорога. Чанбин, смеясь, перевел взгляд на Феликса — тот стоял у стены, улыбался широко, без следа дневной печали. Его глаза сияли, щеки раскраснелись, смех — звонкий, живой. И Чанбин понял: вот так должно быть всегда. Он хотел, чтобы этот парень никогда больше не прятался в тени. Чтобы знал, как он прекрасен. Чтобы влюбился в себя хотя бы вполовину так, как в него был влюблен он. Не раздумывая, Чанбин схватил баночку золотистой краски и самую тонкую кисточку. Затем поймал Феликса за запястье и мягко потянул за собой. — Куда мы? — засмеялся тот, но послушно пошел за ним. — Увидишь. Они вышли на улицу. Летний вечер пах морской солью и чем-то травянистым. Под ногами поскрипывал деревянный настил. Чанбин усадил Феликса на скамейку у пляжа, прямо под теплый желтый свет фонаря. Вдалеке шумели волны, мягко набегая на берег. Прохладный ночной бриз пробирался под тонкие футболки, заставляя обоих поежиться. — Хён? Что ты делаешь? — спросил Феликс, заглядывая ему в лицо. — Стой смирно, — сказал Чанбин, опускаясь рядом. Он открыл баночку, макнул кисть и, аккуратно взяв Феликса за подбородок, склонился близко к его лицу. Осторожно, почти благоговейно, он поднес кисточку к щеке и принялся рисовать. Каждую веснушку он обвел крошечной звездочкой. На коже рождалось одно золотисто-неоновое созвездие за другим. Феликс прикрыл глаза и тихо засмеялся. — Щекотно… — пробормотал он, но не отстранился. А Чанбин продолжал. Он украсил красивое лицо Феликса целой россыпью звезд, прокладывая на его коже Млечный путь — по щекам, носу, чуть касаясь висков. Рука дрожала от нежности. В его голове не было ни одной шутки. Только одно: Феликс — это его целая вселенная. Он закончил через какое-то время и отстранился, обводя взглядом свое творение. — Вау, — выдохнул он вслух, сам того не осознавая. Он не мог отвести глаз, всматривался внимательно в каждую маленькую звездочку. А затем поднял взгляд выше и напрочь потерялся в глазах напротив. Он сотворил на его коже Млечный путь, но в самих глазах Феликса таились и другие галактики. — Ты яркий мальчик, поцелованный солнцем, — прошептал он. — Но при этом ты также звездное ночное небо. Ты невероятный, Феликс Ли. Чанбин поддался ближе, целуя парня в его пухлые приоткрытые губы. Поцелуй был мягким, осторожным, но наполненным всем, что не влезло в слова. Феликс тут же ответил на поцелуй, углубляя его самостоятельно. Он нежно провел языком по языку Чанбина, а затем отстранился, смотря внимательно на Со, и тихо захихикал. — А ты цветочек, — произнес он вроде как серьезно, касаясь кончиками пальцев неоновой кривоватой ромашки у Чанбина на щеке. А потом не выдержал и громко рассмеялся. — Я его с целой вселенной сравниваю тут, понимаете ли, а он меня с жалким цветочком, — заворчал Чанбин в шутку, но затем подхватил смех, что разнесся по пляжу мелодичными звуками, наполненными счастьем. А затем Феликс нагнулся и звонко чмокнул его в ту самую ромашку, заставляя Чанбина чуть смущенно запыхтеть. — Сынмин за это художество у меня ещё получит, — пытаясь сохранить крутой образ, пробурчал старший, обнимая Ли за плечи. Тот ничего не ответил, лишь прижался к его боку сильнее. Они смотрели вместе в черную гладь моря, вслушиваясь в его умиротворяющие звуки. Ветер трепал волосы, где-то вдалеке слышался плеск волн. — То, что ты сказал мне… Это самое трогательное и красивое, что я когда-либо слышал. — Потому что это правда. Солнце любит тебя настолько, что целует, оставляя веснушки. А они, в свою очередь, похожи на звезды в млечном пути. К тому же и глаза у тебя тоже хранят в себе отдельные галактики. Ты один как целая вселенная. И мог бы заменить весь мир для меня. Ты прекрасен. Поэтому не смей считать, что у тебя есть изъяны. Потому что тогда это будет означать, что что-то не так со всем моим миром. Феликс молчал. Не знал, что сказать. Думалось, что если он сейчас что-то начнет говорить, то все испортит. Поэтому он без лишних слов прижимался к губам своего парня, вкладывая в этот поцелуй все свои чувства и эмоции. Чанбин понимал. И не требовал ответа, потому что уже все знал и чувствовал. Обратно в домик ребята возвращаются позже, когда вечер окончательно уступает место прохладной ночи. Ветер, крепчающий с каждой минутой, поднимает рябь на поверхности моря, и его солоноватые порывы бьют в лицо, заставляя поежиться. Когда они входят, то сразу чувствуют перемену — комната наполняется теплом, пахнет чем-то сладким. Музыка все еще играет, но уже не на пределе — плавная, ленивая, словно убаюкивает. Вечеринка, как и положено настоящему лету, выдыхается. Даже самые шумные парни в какой-то момент устают. Сейчас они раскиданы по дивану, кто-то завалился на кресло, кто-то лежит прямо на полу, все еще в флуоресцентных мазках — на щеках, на коленях, на локтях. Свет фонарей с улицы мягко проникает в комнату, превращая все в приглушенное, чуть сказочное. Но как только в проеме двери появляется Феликс — первый, в свете, — разговоры смолкают. Секунда тишины. И вдруг в комнате, полной расслабленных, полусонных тел, все как будто одновременно приподнимаются, поворачивают головы, смотрят. На его лице — россыпь золотистых звезд. Млечный путь, нарисованный с нежностью и благоговением, светится мягко, чуть мерцая под лампой. Щеки раскраснелись от холода и смеха, волосы растрепались от ветра. Он похож на волшебное существо, шагнувшее прямиком из ночной сказки. Феликс улыбается немного растерянно, но не опускает глаз. — Ого… как красиво, — первым говорит Уджин, но тихо, почти шепотом. Остальные — просто пялятся, как загипнотизированные. Кто-то шевелит губами, но слов не находит. И тут Чанбин делает шаг вперед. Молча. Резко притягивает Феликса за талию, прижимает к себе, так что тот почти теряет равновесие, и ревниво фыркает. Его рука ложится на спину Феликса уверенно, намеренно. Он не смотрит на остальных — только на него, своего сияющего мальчика. — Мы спать, — бросает он, совсем без интонации, и уводит Феликса в сторону, даже не оглядываясь. И в этом-то все отличие. На звездное небо может смотреть каждый. На солнце — тоже. Миллиарды глаз, миллиарды взглядов, все равны перед этими светилами. А вот на Феликса — нет. На него Чанбин может запретить смотреть. И запрещает. Потому что Феликс — его.       Его мальчик, поцелованный солнцем и хранящий в себе вселенную. Мальчик с самыми очаровательными веснушками на свете.