Кровью на камни

      Слуги носились по коридорам с тазами теплой воды и полотенцами — голова шла кругом, а заветный плач из покоев жены все не доносился. Только ее крики и едва слышимые увещевания повитухи. Лорд Борегард сперва метался по коридору, но понял, что этим мешает слугам и теперь смирно стоял у стены, сжимая пальцы и повторяя молитву Сотворителю.       Повитуха была старая и сморщенная, как заморские персики, которые в княжества всегда прибывали сухими и безвкусными. Леди Иовинда мучилась уже вторые сутки, и слуги шептали, что плохой это знак — рожать на Проводы, когда все живое готовится умирать. Лишь бы до полуночи разрешилась, лишь бы не в сам праздник, который и праздником-то грех звать.       Со стен смотрели бледные лики родителей и суровых предков — Борегард оглядывался на них, словно ища поддержки. Ему уже было за сорок, трижды он был женат. Первая жена была беззубой каргой с богатейшим приданым, а его родители еще были живы, чтобы устроить брак. С ней Борегард прожил два дня, а после женщина нашла приют на городском кладбище, и могилу ее лорд исправно навещал четырежды в году, как и подобало.       Вторую жену он видел до свадьбы лишь раз, но не сумел обмолвиться ни словом: девица была красива, но больна рассудком. После свадьбы, став Леди Рода, только скакала по дому в одном исподнем да хихикала и пугала слуг, хотя Борегард, к чести своей, нежно заботился и полюбил ее как сестру. Если бы не лихорадка, возможно, они прожили бы долгую жизнь вместе.       Иовинду же он знал еще с детства, но ребенком она казалась гадким птенчиком, ядовитой на язык и злобной. Кажется, родители сослали ее в пансион при Белом Храме, чтобы обуздать нрав, и когда пять лет назад Борегард встретил ее на княжеском приеме, отметил, что девица повзрослела и похорошела. Впрочем, не только красотой она очаровывала, лорд покорен был ее умом, умением вести беседы об искусстве и даже науке. Безрассудно же он влюбился, когда однажды пригласил ее семью поохотиться вместе: Иовинда держалась на лошади легко и достойно, и именно она тогда первой подстрелила оленя.       Никого в своей жизни Борегард не любил так сильно, и теперь каждый стон и крик жены ножом проходился по сердцу.       За полтора часа до полуночи из покоев донесся плач младенца. Борегард так и подскочил на месте и нетерпеливо распахнул двери спальни. Молоденькая служанка, помогавшая повитухе, обтирала ребенка влажными полотенцами, но леди Иовинда еще стонала, а повитуха склонялась к ней.       — Милорд! — ахнул кто-то, и Борегард сам не понял, как вдруг оказался вытолкан за дверь. Старшая горничная терпеливо объяснила, что у леди во чреве двое младенцев было, и вот первый народился, а второму только предстоит появиться на свет.       Борегарду пришлось вернуться к портретам предков и молитвам. Сердце грызла тревога, он даже не подумал о том, чтобы спросить, девочка появилась или мальчик. Ах, как чудно было бы, подари ему Иовинда сына! Мальчик унаследовал бы родовой дом и надел земли, ему в руку вложил бы Борегард свой меч и отыскал невесту по душе… не так, как подыскивали ему самому. Он бы нашел сыну суженую, похожую на Иовинду — такую же красавицу и умницу. Ну, может, только чуть-чуть похуже, потому что вряд ли есть на свете или будет девица, что превзошла бы его леди.       Тем более, жена ходила с таким большим животом… даже до того, как настало время укрыться в доме и не принимать гсотей. И слуги шептались, что во чреве леди растет настоящий богатырь, маленький могучий лорд… никто и не думал, что малышей может быть двое, как бы ни оказалось проделками нечистых сил. Вот и слуги сразу зашептали, что, мол, а вдруг второе дитя — наколдованный недругом злобный двойник, чтобы уморить семью? Борегард постарался отмахнуться от тяжелых мыслей — все это сказки, глупости, а ежели у него двое малышей, значит, и любить он их будет вдвое сильнее.       Лишь бы младенец родился до полуночи.       Сам Борегард был единственным и долгожданным. Мать была уже в годах, когда он появился на свет, для семьи он казался едва ли не спасителем: род угасал и беднел. Борегард исправил все. Когда родители почили, он, конечно, горевал. Но больше по отце, нежели по матушке, если быть честным. Стареющую Грицию он едва ли знал и рос в окружении кормилиц и нянек, пока мать молилась в своей часовне. Единственное, что ему от нее осталось — маленький потертый молитвенник, еще хранивший память бледных тонких пальцев.       До полуночи оставалось всего пол часа.       Борегарда, как и полагается, растил отец. То был суровый мужчина, скорый на расправу и скупой на похвалу. Слуги его опасались, и Борегард подозревал, что жена — тоже. Потому, возможно, и пряталась в молитвах… Кажется, отца любили только его собаки — двенадцать охотничьих худющих злодеек, которых он сам видел только в кошмарах. Отец любил охотиться, и Борегард впервые увидел, как травят зверя, когда ему было восемь, и во снах ему потом казалось, что отец спускает собак на него. Он просыпался в слезах и даже мочил постель до тринадцати лет, пока по княжествам не прошлась животная чума, и из отцовских гончих осталось только две. Когда отец почил, собаки сидели на его могиле, пока не издохли. Борегард повелел закопать их подле хозяина. Ему было тогда чуть больше двадцати.       Ход часов был слишком быстрым, суматоха слуг уже давно казалась пыткой, и Борегард протирал пот со лба смятым платком. Полночь подкралась исподтишка, и только после того, как часы пробили двенадцать раз, из комнаты послышался новый крик.       Лорд не помнил, что случилось потом. Не помнил, сам ли распахнул двери и кинулся к жене, либо его позвали слуги… Но вот он уже был подле мокрой окровавленной постели, а Иовинда улыбалась ему и радостно, и грустно.       — Девочки, милорд, — каркнула повитуха, — у вас две девочки.       Карканье не было радостным. Сперва ему принесли старшего ребенка — она была премиленькая, вся розовая, точно поросеночек, но по-хорошему. И Борегард заулыбался, подумав, что девочки — это, в общем-то, тоже просто чудесно. Ведь сыну пришлось бы участвовать в княжеских походах, а вот дочки будут всегда рядом и будут любить родителей со всей нежностью и теплотой.       — Аниела, — тихо выдохнула жена, и Борегард почувствовал ее холодеющие совсем легкие пальчики, что легли на его руку.       — Чудесное имя, — улыбнулся он возлюбленной и вернул девочку горничной. Второго младенца ему отдавали как будто бы с неохотой, а повитуха морщилась и отворачивалась, будто чего стыдилась. Борегард заглянул в только что свороченный сверток и не удержал лихорадочного вдоха. Это, несомненно, тоже была девочка, но какая-то вся бордовая, и она все кричала и кричала, а тельце ее казалось каким-то неправильным, точно чуть поломанным в крохотных плечиках.       — Что такое? — тихо позвала Иовинда, и он показал ей ребенка. Мать словно не заметила несовершенства, а лишь улыбнулась счастливо-счастливо и тихо шепнула: — Валеска, моя Валеска…       А после леди закрыла глаза и больше не шевелилась, только пальчики ее еще будто бы цеплялись за руку мужа. Борегард передал младенца слугам и первый раз в жизни горько заплакал.