Кровью на камни

Осень 33-его столетия и 2-х лет со времени Воцарения Первых Людей.

Эйвинд

      Она напала быстрым плавным движением, похожая на кошку, и юноша едва успел увернуться. Он ушел вправо и вниз, целясь ей под колени. Девушка подпрыгнула, и шест просвистел у нее под ногами. Она снова атаковала, словно не нуждалась даже в том, чтобы сделать вдох, легко используя инерцию для усиления удара. Эйвинду пришлось парировать, и дерево чуть завибрировало под пальцами. Тупой клинок будто отскочил от него, Альвин прыгнула назад и согнулась в любимой боевой стойке. Тренировочный меч был тяжелее ее обычного оружия, и Эйвинд заметил, как подрагивает ее рука от напряжения. Если в следующий раз не уворачиваться, а ударить у самой рукояти, почти задевая ее пальцы… он знал, что она не удержит меч.       Но вместо этого он снова уклонился и по-глупому попался: разворачиваясь после удара, девушка подставила ему подножку. Эйвинд растянулся на траве, а хранительница тут же оказалась сверху, и острый конец совсем не тренировочного кинжала уперся ему в шею.       — Хорошо, — хлопнул в ладоши Тегрин, — очень хорошо, Альвин. А вот вас, княжич, я бы на турнир не пустил.       Эйвинду было плевать на турниры. Махать мечом вовсе не было его любимым занятием, хотя нравилось юноше много разных вещей, например, скакать на лошади или стрелять из лука. Еще он обожал навещать мать в ее оранжерее и отца — в его запыленном пропитанном знакомыми запахами кабинете. Или запираться в своих покоях наедине с мольбертом, холстом и красками.       А еще он любил Альвин: ее улыбку, голос, ее походку и даже силу ударов, когда они тренировались. Ради этого стоило браться за меч.       Сердце билось в груди отчаянно, надрывно и почти жалостливо, а Эйвинд пользовался случаем, чтобы вглядеться в лицо своей хранительнице. До них двоих в истории не было такого, чтобы хранителем становилась женщина, но ритуал выбора не оставляет. Так уж вышло, что в час, когда Эйвинд появился на свет, родилась и Альвин — и только она одна. Городская повитуха принесла единственного подходящего ребенка в замок, за что получила свои тринадцать золотых монет, семь из которых по традиции должна была отдать матери выбранного ребенка.       Иногда Эйвинд размышлял о том, что сама традиция эта жестока и неправильна — забирать у матери едва рожденное дитя, чтобы вырастить из него телохранителя княжеской семьи, но он никогда не слышал о матерях или отцах, что возражали бы против этого. Семь золотых обеспечивали простой семье год безбедной жизни, на эти деньги можно было уехать на другой край мира, можно было обеспечить других детей всем необходимым… к тому же, считалось честью, если дитя выбрано хранителем.       Может, это с княжичем что-то было не так, если ему тяжело думать об этом? Тяжело видеть Альвин и понимать, что у нее никогда не было семьи, любящих отца с матерью, братьев или сестер, а только он один, навязанный княжич, к которому ее приковали магией и обязали защищать, не жалея собственной жизни.       Острие кинжала сместилось, скользнуло по шее, щекоча, но не причиняя вреда, а потом исчезло. Альвин улыбнулась, и он улыбнулся в ответ, почти не задумываясь о том, что они на площадке не одни. Но оружейник все рассыпался насчет совершенных в поединке ошибок и приемов, которые еще нужно выучить, так что у княжича было время заглянуть своей хранительнице в глаза — они у нее были карие, но такого оттенка, что казались багряными, словно опадающие в эту пору листья. А вот во время боя, даже ненастоящего, загорались магическим голубым.       Потом она поднялась, легкая и грациозная, — ей бы танцевать на приемах, а не махать тяжелыми мечами да палицами, — и протянула побежденному ладонь. Эйвинд встал и отряхнулся, потом потянулся и поморщился: давали знать о себе все пропущенные удары. Тегрин забрал у них оружие, и двое направились к замку.       — У тебя трава в волосах, — тихо сообщила хранительница, — давай помогу.       — Спасибо.       — По крайней мере, это не краска, — хмыкнула Альвин, — все не пойму, сдался тебе этот шест…       Он промолчал. Не мог же сказать, что с любым мальчишкой на арене он готов махать мечом, но вот направлять клинок на Альвин…       Вот у младшего брата не было никаких проблем с оружием. Дориан не жалел своего хранителя, благо тот был таким же мальчишкой, — вернее, был раньше. Сейчас Ксандор превратился в злого преданного своему харту пса, исполняющего любые команды. Не хотелось думать о том, как именно Дориан такого добился, ведь Ксандор в присутствии своего харта не смел даже заговорить, а единственный оставшийся глаз у него всегда горел голубым.       — Иногда это тяжело, — тихо призналась Альвин, — знать, что ты чувствуешь, и не понимать, почему.       — Даже я иногда не знаю, что именно чувствую, — хмыкнул княжич.       Ощутив на себе чей-то взгляд, юноша поднял голову и увидел брата. Помяни берси, так он тут же явится… Дориан был на год младше, но внешне они были очень похожи, потому что оба пошли в мать. Они оба были худыми, с тонкими, почти что женственными лицами, с кожей, которая никогда не приобретала загара, с чуть раскосыми глазами, но самым главным знаком отличия были их волосы, у обоих снежно-белые, отливающие серебром, у Дориана — прямые, а у самого Эйвинда — вьющиеся.       — Пойдем скорее, — выдохнул княжич и, поймав ладонь хранительницы, потянул ее наверх.       Ступени были широкими, вырубленными из светлого камня, который добывали на севере княжества, который как раз захватывал часть Драконьих Гор. Замок весь был выстроен из этого камня, на удивление хорошо державшего тепло, — возможно, не зря горы были названы Драконьими. Эйвинд уже несколько раз вместе с отцом гостил в Королевствах на юге и заметил, что там все строят по-другому, там в роскошных дворцах среди золота и драгоценностей жили короли и принцы, брезгливо корчившие носы при виде северных гостей. В Княжествах замки вырастали из земли крепкими и добротными, с толстыми стенами, тяжелыми ставнями на окнах, защищенные со всех сторон. У них, в Острых Шипах, был даже ров, вырытый давным-давно при прадедушке, и внушительный подъемный мост, а с башен всегда зорко следили дозорные. Отец считал, что осторожность никогда не бывает излишней.       Эйвинд всегда знал, что унаследует княжество после отца, но иногда он просто не мог себе представить, как справиться с такой ответственностью. В такие моменты ему хотелось спрятаться где-нибудь в темном углу, сжать голову руками и просто раствориться в камне родных стен, но Альвин легко находила его каждый раз, усаживалась рядом и просто молчала, разделяя все его чувства. Это был особый дар хранителей и эдакий личный кошмар Эйвинда — она всегда чувствовала его и всегда находила.       — Постой, вижу еще травинку! — вдруг объявила Альвин, когда входная дверь захлопнулась за ними. В замке было гораздо теплее, на стенах горели факелы, пламя едва слышно потрескивало и отбрасывало танцующие блики.       — Где? — тотчас обернулся юноша, но хранительница, потянувшись к его волосам, только со смехом растрепала их.       Переодевшись, княжич провел остаток дня в оранжерее у матери. Леди Тэрия была очень красивой и статной женщиной, очень стройной и беловолосой, отчего простой люд подозревал в ней древнюю кровь. Шептались, что князь взял в жены эльфку — лес-то был совсем рядом, — и тот самый лес, куда изгнаны были магические народы еще тридцать с лишним столетий назад.       Сыновья не знали наверняка, отец молчал, мать тоже ничего не говорила о своих родных, но Эйвинд подозревал, что людская молва правдива. За все свои пятнадцать лет он ни разу не видел леди Тэрию улыбающейся, а когда она пела, от грусти перехватывало сердце у всех слушающих. Большую часть времени княгиня проводила в своей оранжерее, окруженная разными цветами, и запахи их словно пропитали ее тело. Теперь ей было чуть больше сорока, но выглядела она все еще совсем молодой, только чаще чувствовала усталость.       Именно в оранжерее Эйвинда нашел брат. Младший княжич пришел, громко хлопнув дверью, по привычке щелкая пальцами на каждый шаг.       — Дориан, — кивнула сыну леди Тэрия, лишь на миг отвлекшись от роз, которые подрезала.       — Матушка, — так же кивнул княжич, едва взглянув в ее сторону. Он никогда не казался особенно близок хоть с кем-то из родителей, это Эйвинд всегда чувствовал себя зависимым от старших. Он тотчас поднялся и прошел следом за братом вглубь сада, где княгиня не могла их слышать. Тенью следовал за ними Ксандор — даже не верилось, что и ему всего четырнадцать, слишком жестким казалось лицо, черные пряди скрывали шрам, оставшийся на месте потерянного левого глаза.       — О чем ты хотел…       — У тебя что-то есть с твоей хранительницей? — резко оборвал брата Дориан. Эйвинд раньше и не замечал, какой у того колючий взгляд. Они оба взяли отцовские сине-зеленые глаза.       — Дориан…       — Ты будущий князь, берси тебя возьми, — шипел юноша, — и позоришь семью со своей… служанкой.       Эйвинд не сдержал нервного смешка и покачал головой. С одной стороны, ему стало жутко неловко и кончики ушей горели, но до чего странно было слышать разгневанную тираду от младшего брата. Тем более что он никогда не относился к Альвин как к служанке. Да и не была она таковой. До пяти лет он и вовсе считал ее сестрой, потому что девочка всегда была рядом: они вместе играли, вместе учились письму и манерам, даже от старшей горничной за разбитую древнюю вазу они получали наказание вместе.       — Я должен был родиться старшим, — продолжал ворчать Дориан, — ты слишком слабый для этого… я сразу поставил Ксандора на место, а вот ты слишком многое позволяешь своей девчонке.       Эйвинд бросил взгляд на хранителя брата и помрачнел. Представить, что Альвин могла бы быть такой же… так же неподвижно стоять, с полным безразличием в глазах, с лишенным каких-либо чувств лицом, — лишенным жизни и всего, что ему так в ней нравилось. Это было очень неприятное представление, совсем неприятное.       — Как-нибудь ударь ее, наконец! Она даже смеет побеждать тебя на арене, как можно такое позволять?! Или прикажи выпороть ее, когда она снова тебя побьет…       — Дориан, замолчи, — поморщился старший княжич. От всего этого разговора подступила тошнота, — я не хочу, чтобы ее пороли, она же как сестра.       — Сестра?! Эйвинд, ты равняешь ее со мной? Безродную дворняжку с родным братом? Ты в своем уме?!       Эйвинд покачал головой и ушел. Не знал, что еще сказать, у него очень часто не находилось слов, вот и теперь в воздухе повисла неприятная давящая тишина, которую нельзя было побороть. Наверное, он действительно был слишком мягким и слабым, но если быть сильным значит причинять боль другим, то сила ему без надобности. Он припомнил, о чем со смехом рассказывали мальчишки, когда все они были младше. Мол, как Дориан превратил своего хранителя в пса, как выколол ему глаз. Эйвинда передернуло.       Следующая ночь была беспокойной. Он засыпал с каким-то тревожным чувством в животе, а посреди ночи проснулся в ужасе. Ему почудился запах дыма и горящей плоти: он помнил этот запах с тех пор, как в городе жгли ведьму. Зрелище было страшным и он не понимал, почему горожане радуются. Ему было одиннадцать, и Альвин крепко сжимала его пальцы, когда они наблюдали со специального балкона. У старухи были седые волосы — такие же белые, как у него, и пламя будто цеплялось за них, а женщина кричала и выла, пока ее кожа сперва темнела, будто обугливаясь, а потом начала пузыриться и лопаться, слезая с костей. Эйвинд навсегда запомнил тот запах, заполнивший тесную полную людей площадь. После он долго плакал в своей комнате, а Альвин обнимала его и тоже не могла ответить, почему жечь ведьм — это хорошо.       Эйвинд не помнил, что ему снилось и снилось ли вообще, но сердце не унималось, словно дело было не в кошмаре. Мурашки бежали по позвоночнику, а в горле вдруг стало так тесно, совсем нечем дышать — а он даже не мог понять, что вызвало этот страх… пока не догадался, что страх вовсе не его.       — Альвин, — выдохнул он в темноту.       Он выскочил из комнаты как был, в одной ночной рубахе, растрепанный и напуганный. На этажах никого не было, а вот во дворе было шумно и людно. Горел хлев, в котором летом держали свиней, а к зиме заполняли соломой. Слуги с ведрами носились по двору, силясь потушить уже занимающиеся деревянные стены, а из окон и распахнутой двери валил дым.       — Альвин! — позвал княжич и ему показалось, что услышал голос хранительницы — то ли он звучал из горящего сарая, то ли в самой его голове, юноша побежал вперед, поскальзываясь в свежей грязи. Его заметили, закричали, попытались остановить. Эйвинду показалось, что отец схватил его за руку, пытаясь остановить, но княжич вывернулся, отмахнулся и вбежал прямо в стену дыма, густого и темного. Горела солома — горела нехотя и дымила, потому что отсырела, когда в дождь стала протекать крыша.       Зато в глубине хлева уже не было так много дыма, и хотя бы мутно можно было разглядеть силуэт. Альвин кашляла и все рвалась, но петля, затянутая вокруг шеи, не давала ей освободиться. Эйвинд подлетел к ней, чуть не споткнувшись о какой-то мелкий предмет, потянулся к веревке.       — Там… нож, — сквозь кашель кое-как выдохнула девушка, и Эйвинд наклонился, почти на ощупь отыскивая искомое. Маленький кухонный ножик лежал совсем близко от Альвин, только веревка не давала ей дотянуться, затягиваясь все туже. Снаружи слышались крики, Эйвинд даже различал голос отца и вдруг испугался, что тот бросится за ним.       Кто-то поджег солому у самого входа, догадался княжич, а та была такой сырой, что больше дымила, чем горела, но вот теперь огонь перекинулся на стены, пополз вверх по поддерживающим крышу балкам.       Юноша выпрямился и стал пилить веревку так быстро, как только мог. Ножик был то ли слишком тупой, чтобы резать веревку, то ли даже чересчур острый, потому что Эйвинд изрезал себе все пальцы, пока наконец веревка поддалась.       — Эйвинд, — все-таки отец кинулся за ним и теперь продирался сквозь дым, накрывшись с головой плащом. Княжич хотел крикнуть и позвать на помощь, но закашлялся, воздуха едва хватало, со зрением творилось что-то неладное. Только освобожденная Альвин нащупала его пальцы и сжала, и княжичу показалось, что он слышит ее голос внутри разума. «Вперед, нужно идти вперед!»       И он пошел, потянул девушку за собой, потому что у нее сил было еще меньше, и она, наверное, вообще едва держалась на грани сознания. Отец был совсем близко, уже протягивал руку, чтобы рвануть к себе и укрыть плащом, защитить от дыма и всего, но тут послышался треск, и балка над головой, слишком старая и сухая, вся охваченная огнем, рухнула вниз.       Альвин потянула его в сторону, толкнула вперед, и балка свалилась прямо на нее.