Кровью на камни

Последний день осени 33-его столетья и 2-х лет со времени Воцарения Первых Людей, канун Проводов.

Валеска

      Платье было красивое — цвета осенних листьев и с золотыми застежками, которые блестели, пока Ани кружилась. Сестра смотрела на нее, сидя на полу и перебирая ленточки, ей примерять новое платье совсем не хотелось. Это в детстве было весело, когда платьица были легкие и совсем-совсем одинаковые, потому что походили на ночные рубашонки, а теперь им исполнилось по двенадцать, и разница между пошитыми даже из одной ткани нарядами слишком очевидна.       Поэтому Валеска сидела молча, переплетая ленты косичками, пока сестра любовалась обновкой — в этом платье Ани сегодня вместе с отцом поедет в княжеский замок, и там ее представят и князю, и гостям. И с княжичем познакомят, которому уже аж четырнадцать, и весь из себя, говорят, очень статный да пригожий. Валеска не завидовала, отец ей сам рассказал еще в прошлом месяце, когда она нечаянно за игрой забежала в его кабинет. Он тогда сидел за тяжелым столом, склонив голову, и все равно оставался в глазах дочки великаном. Леса сначала перепугалась, что он ее прогонит, но он улыбнулся и, поднявшись из-за своей работы, достал закатившийся в угол мяч. Это была любимая игрушка у Валески, потому что мяч был легкий и золотой, как в сказках про принцесс.       Они с отцом покатали мячик по полу, а потом лорд потрепал девочку по макушке и рассказал, что на Проводы она останется дома. Не то чтобы Валеска совсем не расстроилась, но после отцовского внимания за игрой было уже не так обидно. Впрочем, она и так уже привыкла, что чем старше становились они с сестрой, тем больше меж ними делали отличий.       — Как жаль, что тебе нельзя, — вздохнула Ани, обернувшись. Валеска знала, что сестра красивее: у нее и волосы светлее, и глаза ярче, да еще плечи и спина ровные, и такой осанке даже принцессы из сказок позавидовали бы. Валеска не завидовала. Почти. Только когда вспоминала, что Ани сегодня будет на балу, и отец будет водить ее за руку, и гости там наверняка будут улыбаться… а вот ей сидеть дома, пока за порогом завывает ветер и плачут Тени, всегда приходящие в Проводы.       — Ты мне потом все расскажи, — улыбнулась девочка сестре и протянула неумело сплетенный амулетик, — вот, это тебе, волосы подвязать.       То, что Леса по-детскому вязала невинные талисманы, знала только Ани да бабушка Летта, — это именно от нее младшая девочка и заразилась любовью к таинственным историям и волшебным вещицам. На самом деле, старушка даже не была их бабушкой, она была матерью их кормилицы, доброй женщины, чей сын родился мертвым, и ее взяли в дом. Когда девочки подросли настолько, чтобы обходиться без молока, кормилица перестала приходить, зато скоро они уже сами могли навестить и ее, и старую Летту, которая ласково трепала сестренок по головкам, словно и не замечая, что они разные. И рассказывала сказки — обо всем. Кормилица часто ругала мать, потому что сказки были очень старыми, еще тех времен, когда магия была чем-то самим собой разумеющимся на Континенте, а потому героями историй часто выступали ловкие эльфы, могучие минотаврусы или предприимчивые и талантливые кузнецы-гномы. Хотя Валеска больше всего любила рассказы про драконов.       В воображении ее они вырастали до небес, крыльями вспарывали небо, и глаза у них были мудрые и печальные. Иногда Валеске даже снилось, что она — не девочка, а драконий детеныш. Видела себя в гнезде в окружении чешуйчатых собратьев, и за спиной у нее ненавистная горбешка тогда лопалась, обнажая яркие крылья. После одного такого сна, девочка проснулась и побежала к отцу, умоляя разрезать ей кожу на спине, чтобы выпустить скованные крылышки. Отец сперва растерялся, потом разозлился, а после, заглянув в щель в двери, Леса увидела, как он сидит за столом и вздрагивает, будто плача. Она тогда зашла к нему, залезла на колени и стала тихо пересказывать бабушкины сказки, хотя делала это совсем неумело, по-детски, вспоминая мелкие детали и забывая о главном. Так она вспомнила имя похищенной драконом Армаром принцессы и даже цвет ее платья, но совсем не смогла вспомнить, освободил принц девушку или нет.       На самом деле, Валеска знала, что отец больше любит именно ее. Потому что с Ани он никогда не играл, только гладил по голове и улыбался покровительственно, когда она показывала получившееся шитье или рассказывала, чему научилась на уроках. Лесе тоже хорошо давалось учиться, но она не хвасталась перед отцом. Ей больше нравилось, когда они случайно находили друг друга в суете дневных забот, когда случай сводил их вместе, и отец тогда брался играть с нею, возиться, как с котенком, да рассказывать ей о матери.       Они с Ани маму совсем не знали. Леди Иовинда умерла, когда они появились на свет, и им от нее досталось только по жизни да по имени. Они с сестренкой были очень похожи, почти близняшки, если бы не валескин горб, но отец как-то признался, что Валеска больше на маму похожа, потому что волосы у нее точь-точь такого же цвета, и глаза тоже. А еще дух, — сказал лорд, — такой же неукротимый и неугомонный. Аниела росла леди, Валеска — чертенком. Наверное, так бывает во многих семьях.       Вечером Ани нарядили горничные, заплели ей волосы и уложили короной, ворча, что маленькая леди заставила вплести в прическу неловкую красную ленточку. Валеска не вышла провожать отца и сестру, она забралась на чердак по маленькой узкой лесенке и смотрела в окошко под крышей. Отец за руку довел Аниелу до кареты, — та была простая, из темного дерева и с тканевой отделкой внутри, да с изображением родового покровителя на дверцах. С ними поехала старшая горничная Грисса, чтобы приглядывать за леди, впервые выводимой в свет. Карета тронулась, заскользила по мерзлой улице меж другими богатыми домами, а потом завернула за угол и пропала из виду. Валеска тогда выдохнула и бухнулась на пол, вытирая кулачками слезы, скопившиеся в уголках глаз. Руки у нее были в пыли, а волосы совсем разлохматились — она на леди совсем не походила.

Аниела

      Ани всегда тайком завидовала сестре. Наверное, по-другому и не бывает, думала она, ненароком слушая рассказы дворовой детворы. Сестры всегда завидуют друг другу, братья соперничают меж собой.       Карету немного потряхивало, отец молчал, глядя через маленькое окошко, и Ани думала, неужели обязательно ехать вот так, ведь можно было и пешком дойти, замок-то совсем близко. Только минуй Воронью улицу, да сверни на главную — замок оттуда уж и виден, высится, что каменный великан. Ани была страшно — так, что ладошки намокли, а по спине бегали мурашки. Но заговорить с отцом она не решалась. Ей всегда становилось не по себе под его тяжелым взглядом, очень колючим, она даже едва выдавливала из себя слово, когда он спрашивал ее об уроках.       Платье ей нравилось, но старательная горничная слишком туго затянула завязки на спине, и теперь девочке так и хотелось потянуться, ослабить узлы, чтобы те не впивались в позвонки. Горничная тоже молчала, она была немолодая и совсем обычная, не красавица и не уродина — а посередине, и Ани она совсем не нравилась, потому что всегда заставляла что-то делать. По утрам напоминала, что леди должна выпрямляться, нельзя класть на стол локти, нельзя наклонять голову, нужно улыбаться, чтобы показывать красивые белые зубы. А еще нужно так ходить и эдак садиться, нельзя бегать по двору, как гусак, нельзя громко смеяться и нельзя тихо бормотать под нос.       Валеску никто не поучал. Ани с завистью наблюдала за тем, как сестра играет с мальчишками во дворе, как смеется — звонко и радостно, не задумываясь о том, громко или тихо. А еще Валеска никогда не забывала, что нельзя класть локти на стол.       Карета подпрыгнула на сколе льда, и девочка от неожиданности икнула. Горничная посмотрела с неодобрением, отец ничего не сказал. Не взял за руку, не посмотрел даже. Ани казалось, что он ее совсем не любит.       Эта мысль не покинула девочку, даже когда отец подал ей руку, чтобы вывести из кареты. Та остановилась во дворе замка, и тот ужасающей махиной нависал сверху, грозя вот-вот обрушиться на голову. Ани снова икнула, но безропотно последовала за родителем, с любопытством озираясь по сторонам. Горничная наверняка снова поджимала губы, ей вообще не нравилось, когда девочки вертелись, но зато все вокруг было такое необычное! Холл замка был громадным, каменным и мрачным, обилие горящих свечей превращали его в диковинную пещеру, а слуги тогда походили на маленьких драконовых детенышей, переполошенных пробуждением старших. У Ани забрали ее теплую накидку и муфточку, а вокруг было много-много взрослых, которые переговаривались и казались жутко недовольными и как будто бы именно ею, Ани, недовольными. От этого даже живот скрутило, и девочка с завистью подумала, что сестра сейчас нежится в тепле, а вот ей приходится терпеть эту жуткую пытку.       — Борегард! — послышался грому подобный голос, и перед взором Ани предстал сам князь. Она его узнала, потому что за ним шлейфом тянулись другие лорды, а еще на макушке белел тяжелый каменный венец с вырезанными воронами. Оказалось вдруг, что князь — это старый отцовский друг, который часто приезжал к ним в поместье, только тогда отец не склонялся в почтительном поклоне, а только с улыбкой обнимал дорогого гостя и называл просто Корвусом.       — Милорд, — отозвался сейчас лорд Борегард, и князь с разбегу хлопнул его по плечу.       — Ну вот наконец-то! Кого я вижу! — тут же склонился мужчина над Ани, — неужели это юная леди Бронзовая Сова?       — Здравствуйте, ваша мило… светло… здравствуйте! — выдавила совсем растерявшаяся девочка и изо всех сил взмолилась Сотворителю, чтобы снова не икнуть.       — А где твоя сестрица, миледи?       — Ей нездоровится, — отозвался отец, и князь понятливо кивнул и чуть нахмурился, но быстро посветлел и, ухватив друга за рукав, совсем не по-княжески потащил в громыхающий музыкой зал. Ани под надзором горничной пошла следом.       Зал был очень большой и красиво украшенный. К Проводам все каменные колонны обвязали красными и черными лентами, начищенная люстра сверкала, справа и слева виднелись столы, уставленные едой и питьем, суетились разряженные слуги, а с балкончика лилась музыка. На возвышении, как и положено, стоял трон. То есть нет, конечно, не трон, тут же поправилась Ани. Это у королей и королев стоят троны, а это всего лишь княжеское кресло, каменное и украшенной резьбой в виде перьев и птиц. А рядом с ним, между прочим, даже стояли два обычных кресла — по одному с каждой стороны. Справа уже сидела красивая сурового вида женщина с темными волосами, в которых красными искрами виднелись рубины. На второе ничего не слушающий князь усадил лорда Борегарда, а Аниелу он покружил и не забыл восхититься платьем.       — Да ты настоящая красавица, — улыбался правитель, — передавай своей сестренке, чтобы выздоравливала и приезжала на следующий праздник, не терпится ее повидать.       Ани кивала, но почти не слушала, только озиралась по сторонам, даже забыв, что леди так делать не должны. Ее представили всем присутствующим, как полагается, она улыбалась и даже сделала реверанс, а потом наконец ее отпустили танцевать.       Детей в зале было не так много, и большинство Ани совсем не понравилось. Мальчики были высокие и хмурые, мялись у одного из столов, тайком от взрослых прикладываясь к винам, а девочки шушукались сплоченной кучкой, и до Аниелы донеслись обрывки их разговора. Что-то про княжича, принцев с юга и еще как будто какие-то гадости про Лесу, но девочка убедила себя, что ей показалось.       Во всяком случае, в зале было очень красиво, музыканты заиграли «мушиную пляску», и веселый князь первым поднялся танцевать. Он был крепким и высоким, легко потянул за собой княгиню, закружил в танце, даже оторвав от пола, и видно было, что женщина едва сдерживает улыбку. Многие присоединились к танцу, кто-то, наоборот, пошел отдохнуть. В зале постепенно сделалось еще более шумно, вино развязывало языки. К Ани подошел какой-то мальчик с белыми волосами, очень взрослый на вид, и со смешком предложил ей кубок вина. Девочка закачала головой, но мальчик не унимался. Аниела успела испугаться, когда вдруг на плечо ей легла рука, и беловолосый тут же поморщился и, коротко извинившись, отошел в сторону.       — Это был Дориан Белый Змей, — шепнул Ани на ухо спаситель. Она обернулась, благодарно улыбаясь.       Двое мальчишек казались едва старше нее самой. Один был бледноватый и черноволосый, с красивыми голубыми глазами, в черном камзоле с красивой вышивкой красной нитью. Второй стоял чуть позади, загорелый, с будто выгорающими светло-русыми волосами, торчащими во все стороны, и золотисто-карими глазами, в которых почему-то чудилась синева. Он тоже был в черном, но без всякой вышивки, камзоле, в котором явно чувствовал себя неуютно, потому что рукава уже успел подвернуть, а на вороте белой рубашки виднелось свежее пятно.       — А вон там, — махнул черноволосый в сторону, — Киван Черный Волк и Астория из Дома Медведя, они поженятся после Рождения.       Ани проследила за взмахом руки и углядела болезненного вида юношу с жидкими волосами и худую носатую девочку года на три старше нее самой.       — А с Лудом Журавлем вы познакомитесь вряд ли, потому что он уже напился, — хмыкнул второй мальчик.       — А вы кто такие? — робко поинтересовалась Ани, и тот второй захохотал в голос, причем довольно громко.       — Слышишь, Хэль, тебя-то и не признали!       — Хэльвард! — ахнула Ани и тут же склонилась в реверансе, — ваша милость!       Так вот он какой, этот княжич Хэльвард, с которым она обручена едва ли не с рождения! Красивый и ладный, с чертиками в глазах и мягким голосом, который, наверное, еще успеет сломаться.       — Милость, — не останавливался другой мальчик, — да знала бы ты, как этот милость с утра пораньше в лужу бухнулся, да прямо с разбегу, весь был…       — А этот неумолкающий дурень, — улыбнулся княжич, — мой верный друг Акке.       Ани наконец выпрямилась и теперь переводила взгляд с одного на другого.       — А вы, леди, кем будете? — подбоченился Акке и локтем угодил в чашу с пуншем. Ани не удержалась и захихикала.       — Аниела, Дом Бронзовой Совы, — когда прошел смех, представилась девочка. Мальчишки переглянулись, потом Акке окинул ее оценивающим взглядом.       — Так вот она какая, твоя золотая цепь, дружище…       — Не золотая, а Бронзовая, да еще и Сова, Акке, — улыбнулся княжич, — очень рад познакомиться с вами, миледи. Должно быть, отец собирался представить нас друг другу в начале праздника, но забыл, так что хорошо, что мы с этой оплошностью разобрались…       — Ой, Хэль, хватит пороть эту кружевную чушь, ты же ее совсем напугаешь, — усмехнулся мальчик и шагнул вперед, бесцеремонно отодвинув друга в сторону и протянув Ани ладонь. Девочка степенно протянула руку, но Акке не стал ее целовать, а крепко сжал и затряс, как иногда здоровались взрослые мужчины. И Ани почему-то тут же успокоилась и заулыбалась. Наверное, потому что эти двое выглядели так, словно им было совсем безразлично, леди она или нет.

Валеска

      На улице было холоднее, чем ожидала Леса, и всю дорогу до бабушкиного дома ей приходилось сильно кутаться в накидку, да и то ветер постоянно срывал капюшон с головы. Девочка еще подумала, что надо будет не забыть вернуться домой пораньше, все-таки Проводы, в такую пору нельзя на улице оставаться. Как пробьет полночь, так все, завоют ветры и налетят тени, чтобы пугать и забирать неприкаянных да потерявшихся.       Бабушкин домик стоял прямо в начале улицы Прядильщиков, слегка покосившийся, окруженный невысоким забором, с одной стороны граничившим с лавкой портного. Одинокое деревце под окном было украшено лентами, и те развевались на ветру, а еще что-то тихо звенело, и, подойдя ближе, Леса поняла, что бабушка Летта к некоторым лентам привязала еще колокольчики. Это было очень хорошо, потому что колокольчики отпугнут этой ночью Тень.       Леса толкнула калитку и, поскальзываясь на леденелой земле, побежала к двери. Стукнула четыре раза в установленном ритме, и скоро бабушка открыла.       — Леска, ты чего тут? — удивилась она, но пропустила девочку в дом.       Дом бабушки Летты нравился Лесе гораздо больше, чем собственный. Она вообще считала, что всего одна комната — это невероятно удобно. Не нужно блуждать по темным коридорам, а еще всегда можно разжечь очаг и уснуть на полу поближе к теплу, а вот в ее, Лесы, спальне иногда зимой бывает так холодно, что из кровати не вылезешь, пока не натянешь чулки и ботинки.       Вот и сейчас очаг горел, над ним в котелке кипела вода, а бабушка на низеньком шатающемся столе нарезала сушеные овощи.       — Помощь нужна? — тут же осведомилась Валеска, но старушка только улыбнулась и покачала головой.       — Садись лучше к огню да грейся.       — Я своего носа не чувствую! — похвасталась девочка и послушно подсела к огню. Стащив отсыревшие ботинки и чулки, вытянула ноги, медленно расстегнула брошку накидки. Под бульканье в котелке да мерный стук ножика об дощечку захотелось свернуться клубочком на полу и задремать.       — А ты чего не в замке-то, Лесь?       — Папа сказал, в следующий раз поеду, — отозвалась девочка. Сейчас ей было даже совсем не обидно.       — А что сестричка?       — Я ей амулет сплела, — похвасталась Леса, — все, как ты рассказывала. Точь-в-точь, я даже закрыла глаза и прошептала слова. Что на счастье да на защиту. И как будто… как будто даже почувствовала, что работает, представляешь?       Девочка улыбнулась и даже не заметила, что пауза длилась дольше обычного. Бабушка Летта закинула овощи в воду, потом бросила туда щепотку сушеных трав и сама, отряхнув руки, села рядом с Валеской. Девочка прижалась к ней и вскоре засопела.       Во сне она сразу поняла, что спит, но не удивилась: знала, что на Проводы сны всегда особенные и обязательно нужно к ним прислушиваться. В этом сне она была в двух местах: в красивом шумном зале и на холодной заснеженной улочке.       В зале под музыку танцевали взрослые, дети переговаривались, Леса как будто бы парила над полом, легко обходя танцующих, а потом увидела сестру. Ани действительно была очень красивая и веселая, она разговаривала с двумя мальчиками чуть постарше, и Леса подумала, что это очень хорошо, ведь сестра боялась, что на приеме будут все такие же строгие и серьезные, как их горничная. Потом Леса отыскала отца, который вел беседу с беловолосой грустной женщиной.       А потом Валеска оказалась на улице. Завывал ветер, и тени извивались по краям дороги, словно змеи, но девочка не испугалась и пошла по дороге вперед, пока не оказалась на кладбище у маминой могилы. К веточке деревца над ней не было привязано ни одной ленточки.       Проснувшись, Валеска попросила ленточку у бабушки. Старая Летта поднялась и пошла к своему сундуку, на котором обычно спала. Сундук был очень тяжелым, и Леса знала, что там хранится все самое ценное у бабушки, а сам этот деревянный монстр казался даже больше Летты, потому что старушка была совсем маленькая, низенькая, и только волосы у нее были седыми и такими пушистыми, что казалось, будто не волосы это вовсе, а облако вокруг бабушкиной головы.       Пока Летта искала в сундуке ленты, Валеска рассказала свой сон. Не весь, только про Ани на балу, про то, какой красивый зал и какая там музыка веселая. Сама про себя подумала, что та беловолосая женщина с грустным лицом — это, наверное, леди Тэрия, жена Белого Змея. Леса слышала, что недели три как в их Доме случилось горе. От пожара старшего сына покалечило, и девочка не знала, пришел ли он в себя после этого.       Бабушка Летта нашла целую корзину цветных лент и всю отдала Валеске. Вот это было настоящим сокровищем! Валеска перебирала ленты, но так и не смогла решить, какую подвязать над маминой могилой. Лучше было бы подвязать две, черную и красную, чтобы дух мертвой покоился в мире, да чтобы и не забывал о своих родных. Но увы, Валеска пойдет одна, а значит, только одну ленту и можно подвязать. Подумав, девочка взяла с собой обе, чтобы по дороге выбрать.       — Ты бы шла поскорее, деточка, — заметила бабушка, — уж поздно.       Но Валеске еще очень хотелось послушать сказок. Ну хотя бы одну маленькую сказочку, но послушать, попросила она, и бабушка согласилась. Как всегда бывает под самые Проводы, даже сказка эта оказалась не случайной, хотя об этом никто так никогда и не узнал.       — Давным-давно, эдак сильно к югу от наших краев лежало процветающее королевство, — начала бабушка Летта, помешивая деревянной ложкой в котелке, — правил там король, а у короля, как водилось в те времена, был придворный колдун. Откудова тот взялся, никто там не знал, да и я не ведаю, но был тот колдун до всякой власти жадный и ненасытный, и как видел он, что король ладно правит и все в королевстве спорится, так брала его страшная злоба. Дай-ка, думает, я себе все возьму и буду так же править, глядишь, и того лучше выйдет! Как давай он чары плести, на то ж и чароплетчик, как говаривали, так и заплел он короля ими до смерти, а с королем и свиту его, и всех лордов ближайших. Но вот беда, как стал он правителем, так и боги отвернулись от тех земель, — а все почему, потому как не любят боги предательства, да дюжи всякую хворь накладывать. Вот и наложили они хворь на колдуна, да как умно наложили, что ни умереть ему никогда, но и не пожить как всякому люду. Сперва-то колдун обрадовался, чего бы ни жить вечно-то, но с каждым днем все больше мучила его божья хворь. Куда бы ни ступил он, там земля умирала, до чего б ни коснулся, все охватывала скверна. И остался он вскоре в темном замке совсем один, потому как все люди сбежали либо исказились и стали злыми тварями, что рыскают во тьме. Так и живет колдун в своем замке, и только в одну ночь может он преодолеть стену тьмы, что укрывает его замок он всех остальных земель, и ночь эта — Проводы, когда все живое умирает, и тогда-то выходит чароплетчик, и Тени стелются перед ним и нападают на всякого, кто позабыл укрыться за родной дверью! — низким хриплым голосом закончила старуха.       Валеска сидела, едва дыша, с широко раскрытыми глазами и еще шире открытым ртом, и ей все чудилось, будто сказка перед ней встает взаправду, оживает, разрастается стеной искаженных темных деревьев, щетинится изломанными каменными башенками.       — Страшно? — улыбнулась бабушка, — ты не бойся, то всего лишь сказка, нету сейчас ни одного-то чароплетчика, ни одного, берси, не осталось! Эххх…       Девочка встрепенулась и покачала головой. Страшно не было ни капли, только интересно, да по спине пробежалась жуть, словно те самые сказочные твари, царапая и кусая.       — Так, поди, и еда готова. Садись-ка.       — Да нет, я пойду, — вздохнула девочка, неловко поднимаясь на ноги и натягивая только-только просохшие чулки, а потом и ботиночки.       — Ну хоть возьми с собой отвару, а то ж холодно, — засуетилась бабушка, — я тебе во фляжечку старую налью… вот, даже не протекает, я ей все пробоинки глиной замазала. Отвар остыл, правда, едва-едва теплый, ну зато как положено на праздник, тут и рябины ягода, и сни-засни, и даже листья всякие…       Валеска взяла фляжку и спрятала в потайной кармашек на юбке, а потом, поглубже натянув на голову капюшон, выскочила на улицу.       — Может, проводить тебя, Лесь? — крикнула вслед старушка, но девочка уже как сквозь землю провалилась.       Ветер завывал, и было холодно, и Валеске несколько раз показалось, что она заблудилась. На самом деле, девочка знала город гораздо лучше, чем было положено, потому что частенько с дворовой детворой она убегала за ворота, вместе играли они в бедных двориках, вместе доставали лоточников и даже один раз, пытаясь на спор поймать облезлую черную кошку, сунулись в рыбацкий квартал.       Сейчас же, ко всему прочему, пошел снег — густой и как будто липкий, который лез в глаза и нос, а еще надоедливыми хлопьями каким-то образом просачивался за пазуху.

Аниела

      Странно, но ей даже домой возвращаться не хотелось. Мальчики ей понравились, а вот в карете и дома ее ждала всем недовольная горничная и такой безучастный отец. На прощанье Хэльвард поцеловал ей руку и подарил брошь в виде каменного ворона. Брошь была красивой, хотя Ани бы без объяснений даже не поняла, что это ворон — просто обычная птичка с распростертыми крыльями.       На обратном пути, хоть он и оказался на удивление коротким, Ани сжимала брошку в пальцах и представляла, как расскажет обо всем сестре. Вот интересно, а за кого выйдет замуж Валеска? Ей бы, наверное, понравился этот Акке, такой веселый и энергичный. Вокруг него словно искрила жизнь, так и хотелось смеяться и танцевать. Ани даже один раз потанцевала с Акке и два — с Хэлем, как он попросил себя называть.       Теперь, наверное, они увидятся нескоро, разве что на Рождение, но это через целую зиму! А потом только летняя Середина — и все, когда же встречаться, разговаривать и узнавать друг друга? Хотя они ведь живут совсем близко… и ни к чему тут фантазировать, главное — рассказать все сестре. Может быть, это именно ее, Лескин, амулет так помог сегодня?       А через год на Проводы их, наверное, пригласят вместе с князем. И Леса поедет, так что будет совсем здорово. Они ведь ни разу еще не выезжали за пределы княжества, а тут придет очередь праздновать у соседей. Интересно, у кого же именно? Ани бы хотелось, чтобы у Дома Журавля, в Лунной Гавани, — вот там, говорят, так красиво, все из хрусталя да цветного стекла, а прямо с крепостной стены видать церковные башни.       Когда карета въехала во двор, Ани чуть ли не бегом бросилась в дом, на ходу скинув в руки служанки накидку и сбросив на пороге теплые ботинки, с которых текла вода. Как хотелось скорее все рассказать… и не забыть упомянуть, какие у Хэля глаза — такие голубые, но не как небо, а как драгоценные камни с бабушкиного портрета.       Но сестры нигде не оказалось. Ни в их спальне, ни даже на чердаке, где Леса любила прятаться. Отец тоже присоединился к поискам, но Лесы вообще нигде в доме не было.       Большинство слуг уже разошлось по домам, — такова ведь традиция, все в Проводы должны быть дома, с родными, — хотя, с другой стороны, в замке у князя ведь остались многие гости, а это не их дом. До чего сложные у взрослых традиции!       Время тянулось к двенадцати, Лесы по-прежнему не было, и Ани совсем расстроилась, когда отец набросил свой теплый плащ и, взяв двух из трех оставшихся в доме слуг, пошел искать младшую девочку. Ани же осталась сидеть в холле, старушка-смотрительница задремала в кресле, а девочка обвязала каменную брошку ворона цветной ленточкой лесиного амулета и поглаживала под пальцами.

Валеска

      Странно, что как только ветер унялся, сразу выглянула луна — полная и налитая, что яблоко. И такая яркая, что сразу все стало видать, вот Валеска и пошла вперед. На кладбище было совсем не страшно, не было и злых Теней, ни духов, вообще ничего не было, только одинокие могилки. То есть, конечно, не одинокие… их ведь было так много, очень много, и где-то из земли вырастали семейные склепы, скрывающие еще больше.       Склеп лесиного дома остался за городскими стенами, там больше половины кладбища осталось, потому что где-то столетие назад из-за землетрясений обвалилась часть городской стены, а тогдашний князь повелел стену отстроить, но сдвинуть внутрь. Теперь могилы Дома Бронзовой Совы теснились у самой стены, окруженные одинокими крючковатыми деревьями, чьи обледенелые ветви напоминали растопыренные пальцы с когтями.       Валеска пошла по дорожке и вскоре поняла, почему ей не страшно. Над могилками многие сажали деревья, и сейчас больше чем с половины них свисали ленты, надежно оберегая место и мертвых от зла.       Подумав об этом, Валеска тут же вспомнила и бабушкину сказку, подумала о страшном проклятом колдуне, о Тенях, что рыщут подле него… и ей это так живо представилось, будто и не представилось вовсе, будто и вправду заклубились змеистые шипящие Тени меж могил, извивающимися клубами заполнили пространство, и глаза у них желтые, что огни свечек. Много-много огоньков — или светлячков, может.       Ей даже привиделось, как из глубины этих темней выступает мужская фигура, как развевается без всякого ветра темный дорожный плащ, как капюшон скрывает ужасающее лицо…       — Что это ты тут делаешь? — изумился незнакомец, выступая из теней совсем и ступая ближе. На поверку тени были совсем обычными, падающими от склепа, а не извивающимися нитями магии и смерти. Да и мужчина снял капюшон, оказавшись вполне себе обычным.       — Навещаю маму, — отозвалась Валеска совершенно серьезно. Ясное дело, что и этот незнакомец слишком поздно вспомнил о лентах и пришел сюда, а если он такой забывчивый, то и Лесе не стыдно, и она даже вытащила пару лент из кармана, чтобы показать.       — И где она?       — Там, в глубине кладбища, у стены, — объяснила Леса.       — И тебе не страшно ночью здесь одной?       — А вам? — улыбнулась девочка и едва сдержала смешок, но потом объяснила, понизив голос до шепота, — у меня есть амулет, который меня от всего защитит, так что мне совсем нечего бояться.       — Вот как, — кажется, почти не удивился мужчина, но вдруг наклонился к ней и улыбнулся, — и кто же сплел для тебя амулет?       — Я сама.       — Интересно, — кажется, мужчина все-таки был немного странным, потому что вдруг прищурился и стал вглядываться Валеске в лицо, а потом даже обошел ее кругом и, кажется, помахал у нее над головой рукой, — ты не возражаешь, если я провожу тебя?       — Нет, не возражаю. Если только вы не как тот волк-оборотень из сказки, который на самом деле хотел съесть бабушку и девочку с пирожками.       — Нет, я не волк, — улыбнулся незнакомец и, присев на корточки, протянул ей руку, — меня зовут Бальтазар, а тебя?       — Валеска, но обычно просто Леса, — представилась она и пожала протянутую ладонь. С дворовыми мальчишками она иногда здоровалась точно так же, хотя с мальчишками еще приходилось быть внимательной, чтобы они не успели на ладонь наплевать, а то становилось ой как противно.       Дальше Валеска пошла вместе с новым знакомым. Конечно, она не забывала оглядываться, чтобы убедиться, что он действительно не волк и не собирается ее съесть, но вообще-то Бальтазар вел себя очень вежливо, поэтому она даже угостила его праздничным отваром из бабушкиной фляжки, а тот в ответ помог ей с лентой: опустил ветви деревца, чтобы девочка смогла подвязать туда оберег. Она выбрала черную ленту, потому что посчитала, что лучше бы духу спать спокойно, нежели заботиться о своей семье, но при этом все время беспокоиться.       Потом Бальтазар предложил немного посидеть на могиле и даже спрашивал о маме. Валеске грустно было признаться, что она маму даже не знала, но зато она похвасталась любящим отцом и доброй сестричкой. А еще бабушкой, которая знает так много сказок.       — Бабушка говорит, что она немного ведьма, — призналась Леса, — и я думаю, что я тоже ведьма. Наверное, совсем чуть-чуть, потому что я не умею вызывать дождь и не могу исправить себе спину, но зато амулеты у меня получаются. Я сделала защитный для Драга, который сын кузнеца, так на него недавно напала собака, но ни разу не укусила. А Одди недавно упал с крыши и не сломал ни одной косточки. Только… Ой, только не говори никому об этом, бабушка сказала, что не надо…       — Я никому не скажу, — улыбнулся Бальтазар, прищурившись, — я ведь и сам, знаешь ли, колдун, — глаза его при этом сверкнули зеленым огнем, причем по-настоящему сверкнули, по-колдовскому, — но ты об этом тоже не рассказывай никому. Ты меня сегодня очень удивила, милая Леса, так что мне хочется тебе что-нибудь подарить.       — А ты умеешь видеть будущее? — тут же встрепенулась девочка.       — Будущее? — кажется, мужчина удивился, — не всегда четко, но да. Я могу.       — Тогда расскажи мне, что видишь в моем, — попросила Леса и протянула ладошку.       Бальтазар вздернул одну бровь, но наклонился, тонкими пальцами пробежал по узору линий на детской руке, надолго замер, а потом отстранился, хмурясь.       — Странно, — заметил он.       — Что там странного?       — Ты проживешь долгую, очень долгую жизнь, дольше, чем все, кого ты знаешь… кроме меня, правда. Боюсь, я буду жить дольше.       — А как я умру?       — Если скажу, ты не испугаешься?       — Нет.       — Я убью тебя, милая Леса, — тихо признался Бальтазар, и девочка нахмурилась, явно раздумывая над услышанным.       — Но это ведь будет через много-много лет, да? — уточнила она и пожала плечами, когда мужчина кивнул, — по крайней мере, это значит, что ты не навредишь мне все эти много лет. А потом… потом будет потом. Может, я стану злой и заслужу это.       — Ты очень странная девочка, Леса.       — Бабушка говорит, что ведьмы все немножечко странные, а старшая горничная ненавидит меня за это, за все, что во мне странного. Она мне приносит ужасные платья с кружевами и со складками на спине, с рюшками и бантами, я в них выгляжу, как разряженная свинья в Середину! А когда я отказываюсь их надевать или когда что-то не так делаю, она меня обзывает дрянной девчонкой и чертенком бестолковым…       — И как же зовут эту очаровательную старшую горничную?       — Грисса. Но суть не в этом… так вот, расскажи мне лучше, что еще ты видишь в моем будущем? Есть там что-то интересное?       — Ну что же… ты трижды полюбишь. Первый раз всем сердцем, второй — разумом, а третий — всей душой. Ты счастливая, милая Леса, тебе дано самой написать свою историю.       — А разве не всем дано? — удивилась девочка.       — Далеко не всем… Ну что же, а теперь твоя очередь, милая маленькая ведьма, — хмыкнул колдун и протянул ей ладонь. Валеска серьезно кивнула и деловито вгляделась в линии. Странно, до этого она даже не знала, что умеет гадать по руке… но тут оказалось, что и гадать — словно неверное. Следя за изломами линий, она видела картины чужой жизни, и не все они могли быть понятны, ведь все-таки Валеска была еще маленькой девочкой.       — Вижу, что долгие годы ты убегал от смерти, — неуверенно протянула Леса, — но теперь она тебя нагоняет. Тебя погубит… девушка, чей род однажды погубил ты. Она принесет тебе боль, какой ты не знал прежде.       — Я погибну? В самом деле? — хмыкнул чародей, — удиви меня, Леса, сможешь ли ты отыскать имя этой девушки?       — Ну, попробую, — выдохнула девочка и зачем-то зажмурилась. Имя возникло в ее голове само, словно яркая вспышка, и она назвала его — а после тут же забыла. Когда она открыла глаза, колдуна уже не было.       Все произошедшее вдруг показалось ей странным сном. Что же, может, она и вправду задремала, оказавшись на могиле матери, и праздник Теней сыграл с детским разумом злую шутку? Кладбище вокруг было тихим и совершенно пустынным, снова подул ветер, а сразу после послышались шаги. Свежий снег поскрипывал под тяжелыми сапогами. Борегард, как ни странно, даже не стал ругать дочку, только сел рядом, и они еще долго сидели возле могилы.       Перед тем, как уходить, Леса вдруг вспомнила про вторую ленточку и предложила отцу повязать ее на ветку. Борегард даже не сомневался, хотя одеревеневшие от холода пальцы плохо слушались. Потом он взял дочку на руки и понес к выходу с кладбища.       Как странно, вдруг вспомнил он, а ведь лент на том деревце было три.