Цветение

      У Аны длинная ветвь сирени на руке. Крохотные цветки прорастают от запястья, прямо от выпирающей косточки — Джесси находит это чертовски милым, когда от фаланги большого пальца крохотные бледно-лиловые бутоны становятся крупнее и на самой косточке уже есть первый распустившийся цветок. К середине предплечья сирени становятся больше, все крупнее бутоны и ярче сердцевины, которые, кажется, имеют золотистый цвет, словно кто-то аккуратными мазками, нанеся золотую крошку на кисточку, прорисовал их. Ана не прячет татуировку под мягкой толстовкой — она засучивает рукава до локтей, и Маккри не перестаёт любоваться густым букетом на смуглой коже. Временами кажется, что цветы слишком живые, и можно почувствовать их аромат и гладкие лепестки, но стоит лишь коснуться руки, как вся сказка медленно растворяется, будто сон — это всего лишь линии татуировки, мягкие и плавные, по которым хочется провести пальцами и почувствовать тепло, разбегающееся от их кончиков к самому сердцу.       Джесси думает, что на его теле нет ни единого цветка, либо же они хорошо спрятаны. Он никогда их не видел, а если бы они были, то какие? Может быть, на его спине густо цветущие амариллисы с багряной, будто кровь, сердцевиной и белыми кончиками? Цвет у них настолько насыщенный, почти что кричащий, что напоминает отпугивающий окрас у животных — «не приближайся, опасно!»       Или же на шее распустились крохотные кобальтовые анемоны, с черными сердцевинами и крупными лепестками? Маккри любит размышлять о том, какой цветок принадлежал бы ему, но никто никогда не говорил, что на его коже распускаются белоснежные лилии или тёплые, похожие на маленькие солнца бархатцы. Может быть, их у Джесси и не должно быть? От этой мысли болезненно сжимается в груди — он никогда не узнает, какая у него любовь       У Амари мягкие, гладкие волосы, пахнущие жасмином — гребни расчёски легко проходят по прядям, ни разу не спутав их. Джесси касается с осторожностью и, не удержавшись, заплетает в волосах капитана цветки сорванного в саду шиповника — опьяняющий аромат и гладкость лепестков дикой розы ещё долго преследует его, витает в воздухе, даже когда он в своей комнате, когда закрывает глаза и думает об Ане, о мягких и шелковистых волосах, которые он пропускал сквозь пальцы и целовал, вдыхая сохранившийся сладковатый запах. Хрупкие, осыпающиеся лепестки совсем не идут этой сильной, храброй женщине — ей бы подошли колокольчики или же цветки яблони. Говорят, шиповник лечит от любых болезней и, может быть, он излечит Джесси от безответной любви?       У Аны мягкая улыбка бледных губ и даже когда рядом, у самых уголков, собираются морщинки, это ничуть не портит, даже красит Амари. Сколько ей лет? Большая ли у них разница в возрасте? Джесси никогда не задумывался об этом, рядом с ней он не думает о том, что у капитана уже растёт дочь, да и сам он годится Амари в дети. Ана, наверное, младше, чем Рейес, но старше, чем Моррисон, как считает ковбой. А может быть, так только кажется, и она лишь чуть-чуть младше Райнхардта, или же наоборот, моложе Джека. Маккри не знает. Все равно это не важно, ведь это ничего не изменит между ними, а спрашивать у женщины её возраст — вверх невежества.       Кто бы мог подумать, что капитан Амари умеет плести венки? Если бы Джесси услышал об этом от Лены или Шимады, то ни за что бы не поверил, если бы не убедился собственными глазами. На поле у полигона хорошо, ветер колышет высокую траву, а в воздухе слышится стрекотание пчел и майских жуков — Маккри поймал одного из них для Фарии, и беспокойный ребёнок долго носила его на ладони, тихо посмеиваясь от того, как жук щекотал кожу лапками. Ана сидит прямо перед ними на коленях и плетёт венок для дочери, которая бегает вокруг и срывает одуванчики для нового венка. Маккри следит за девчушкой, за тем, как дергаются бусинки в заплетенных косичках, и отмечает, насколько же она похожа на Ану. По секрету Фария рассказывала, что мечтает пойти по стопам матери и вступить в Overwatch. Джесси уверен, что у нее все получится, у этой беззаботной, шумной девчонки с разбитыми коленками и недавно выпавшим зубом.       Ана улыбается, а в глазах её беснуются золотые крапинки — лишь отблеск майского солнца, удивительно тёплого в этом году, и из-за этого радужка кажется темно-янтарной и такой красивой. Амари кончиками пальцев убирает прядь с его лба и осторожно поправляет венок, сплетенный специально для него. Одуванчики щекочут кожу, и Джесси сам пытается поправить его, но тот съезжает набекрень, что вызывает у Амари лишь смех. Джесси, как заворожённый, слушает ее, не смея шелохнуться. Впервые этот смех адресован только ему. Фария убежала дальше, за подсолнухами и одуванчиками, что растут у старого полигона, и Джесси кажется, что в целом мире с Аной они одни, что больше нет никого кроме неё и Маккри, у которого в груди все разрывается, клокочет и бурлит от горячей волны восхищения, опалившей сердце изнутри. Он чувствует себя таким влюблённым и глупым, а в воздухе так сладко пахнет скошенной травой и сиренью, что остаётся только глупо, смущённо улыбаться и смотреть на Ану, стараясь не упустить ни единого движения, ни единого взгляда. Джесси хочет сохранить это, хочет запомнить, потому что это для него чертовски важно.       — Я ведь могу сфотографировать тебя и отправить снимок Рейесу. Как думаешь, что он скажет, увидев венок одуванчиков на твоей голове? Наверняка будет долго ворчать и говорить о потраченном впустую времени. — Амари широко улыбается и смотрит на Маккри с такой любовью, что у мальчишки внутри все сжимается от сладкой истомы и тепла, стремительно разливающегося по телу. Он не может позволить себе большего, кроме как смотреть на неё и думать о ветви сирени на оголённом рукаве. Лиловые лепестки манят коснуться пересохшими губами жёлтой сердцевины, провести кончиком холодного носа по сгибу у локтя, чтобы потеряться, с головой утонуть в этом ощущении счастья и восторга, но это стрелок может себе позволить разве что в мечтах.       У Амари мягкие тёплые губы, и Маккри касается осторожно, словно спрашивая разрешения, словно ещё даёт шанс оттолкнуть себя. Джесси даже готов получить тридцать кругов вокруг базы, выговор и сильный подзатыльник, но только не осторожный ответ, не когда его губ касаются так же бережно, чувствуя его волнение и только поэтому не продолжая, давая привыкнуть. Ана касается его волос, легонько треплет, перебирая нагретые солнцем пряди спутавшихся каштановых волос, и Маккри тихо стонет в её приоткрытые, такие нежные губы, мгновенно заливаясь краской стыда. Он никогда не мог и помыслить о таком, о том, что Ана Амари ответит ему.       Джесси слышит биение собственного сердца где-то в горле и боится даже поднять взгляд на Ану, ожидая чего угодно — осуждения, крика, неприязни, что его сию же минуту оттолкнут и скажут никогда не показываться на глаза, но он лишь чувствует ласковое прикосновение холодных пальцев к небритой щеке, как ее легонько тянут, потрепав, будто нашкодившего мальчишку, и от этого наворачиваются слезы. Джесси смаргивает и кривит губы, чувствуя, что внутри творится что-то невообразимое, что вообще невозможно описать — просто не хватает слов. Ана смотрит так, словно ничего не произошло, словно он только что не поцеловал Амари, словно она не ответила ему взаимностью, что вообще немыслимо!       — Я никому не расскажу. Это будет наш общий секрет, хорошо? Ты ведь умеешь хранить секреты, Джесси? — Подмигивает Ана, и в глазах её Джесси надеется увидеть хоть что-то кроме нежности и понимания. Пожалуйста, пусть это окажется одним из прекраснейших снов, потому что поверить в реальность происходящего слишком сложно. Маккри все ещё живёт в том застывшем мгновении, он все ещё чувствует нежные губы на своих, чувствует прохладный язык, коснувшийся трещинки на верхней губе и мягкое, успокаивающее прикосновение тёплой, шероховатой ладони к щеке, словно материнское, от чего так больно и приятно тянет в груди.       Амари уходит, и её волосы развеваются на ветру, а ковбой помнит, даже чувствует её шелковистые мягкие волосы в своих широких, огрубевших от оружия ладонях. Его пальцы так осторожно вплетают колющийся белоснежный шиповник в чужие волосы, на которых все ещё играет отблеск заходящего солнца. Это было так давно, да и лепестки дикой розы осыпались и иссохли меж страниц «Унесённых ветром».       Читала ли Амари Митчелл? Джесси не знает, но часто видит эту книгу на рабочем столе в её комнате.       Джесси, хмыкнув, надевает шляпу обратно — ветер пахнет шиповником и сиренью, а в груди стремительно растекается тепло, и хочется улыбнуться, чтобы даже больно от улыбки стало. Может быть, это и называется счастье?       Это их общий секрет, и он сохранит его.       Джесси казалось, что после произошедшего между ними должно было что-то измениться. Хоть что-то. Маккри ждет хоть какого-нибудь знака, чтобы понять, как ему действовать дальше, но нет ничего. Ана по-прежнему улыбается ему, ее голос звучит так же ровно, когда Джесси стреляет по мишеням — все в десятку. Неужели она предпочла это забыть? Словно это лишь глупость юности, и она просто поддалась мальчишке, позволила исполниться его мечте, дала надежду и в тот же миг отобрала? Маккри не хочется спешить с выводами, и он старается не думать об этом, забыться в рутине теплых солнечных дней, пока во снах мягкий, полный нежности поцелуй все еще жжет губы.       Ана никогда не жалеет его, и за то, как хорошо капитан умеет выбивать лишнюю дурь из головы, Джесси чертовски благодарен. Пусть болят сбитые в кровь костяшки пальцев, пусть ноют напряженные мышцы и саднит треснувшая губа, да пусть даже перевернуться с одного бока на другой после тренировок Аны становится одной из страшнейших пыток, Джесси благодарен. Временами его одолевают не лучшие мысли, от которых впору пойти и выстрелить из «Миротворца» в висок, перед этим сделав самую глубокую затяжку любимых сигарет. Утопить горе на дне стакана не вариант — запить все бурбоном означает взбучку от Рейеса, и это не ограничится сильным подзатыльником. В минуты, когда голова разрывается от назойливых, полубезумных мыслей, приходит Ана и молча отводит его на полигон, где заставляет стрелять до изнеможения, так, что Джесси уже не различает целей, и руки настолько дрожат, что держать револьвер становится почти невозможно. Его пальцы холодеют, в глазах плывёт, и мышцы становятся каменными — только тогда Ана успокаивается и, похлопав по плечу, отправляет обратно в комнату. Не сказав ни слова, не спросив, что происходит — Амари лучше всех знает, что спасает от мыслей залезть в петлю.       После изнуряющей стрельбы на полигоне несколько часов подряд не то, что шевелиться, а дышать можно разве что со свистом и маленькими глотками, потому что боль в каждой мышце растекается по телу подобно горячей патоке. Джесси может лишь лежать на спине, подложив подушку под голову, и бездумно смотреть в потолок, считая удары своего сердца. В голове пусто и темно, но не страшно — непривычно правильно это ощущение мягкой, убаюкивающей пустоты внутри, словно он наконец высвободил все накопившееся, словно он выжат, как лимон, но так и надо. Завтра он вообще не встанет с кровати, просто не хватит сил, да и боль напомнит о себе, отозвавшись вспышкой по всему телу, но после таких тренировок глупые мысли отбивает на раз.       Когда он лежит в холодной болезненно-белой палате, в который воздух настолько пропитался лекарствами и припарками, что от него слезится в глазах, то думает о том, что видел в своей жизни все. Абсолютно все — конец света, смерти, предательства, героев. Побольше, чем видели ковбои в черно-белых фильмах прошлого века. Можно было бы сказать, что после такого смотреть в глаза собственной смерти не страшно, да только врать себе неохота. Джесси страшно, чертовски больно, а ещё сильнее — стыдно перед Амари. Не смог защитить себя и пострадал. Мальчишка. Глупый, бесполезный, слабый мальчишка, и то, что осталось от руки — лишь жалкий обрубок мяса, перемотанный чистыми бинтами и проверяемый Циглер каждый день. Джесси не думает о том, как заново будет учиться стрелять, как научиться делать все другой рукой, раз за разом вспоминая тот жар, опаливший кожу, и свой крик на грани сознания — жалобный, измученный, хрипящий. Маккри закрывает глаза, чувствуя выступившие слезы, и делает глубокий вдох, потому что сейчас смотреть на Ану намного страшнее, чем тогда, на цветущем поле.       — Я жалок, да? — Хмыкнув, спрашивает Джесси. Губы кривятся в невесёлой улыбке, и смотреть на Амари, на лучик света в этой треклятой палате, где, кажется, даже стены мягкие, становится больно — слишком стыдно. Хочется кричать, чтобы этот тянущий клубок противоречивых чувств ослаб, чтобы перестало так болеть внутри от смущения, но когда Маккри чувствует румянец на собственных скулах, то понимает, что бесполезно. Он проигрывает борьбу с собственными чувствами.       — Может быть, ты глуп, раз задаёшь такие вопросы, но ты не жалок. — Спокойно отзывается Амари и отдаёт ему стаканчик с дымящимся кофе. Циглер бы долго ругалась, злилась, что больному нельзя пить кофе в таких количествах, а Ана понимает, она так понимает его, что Джесси хочется сказать хоть что-то кроме «спасибо», да язык не поворачивается — горячая волна благодарности обжигает изнутри. Амари сидит рядом, чуть улыбаясь, смотрит на него с той же материнской нежностью, что и тогда, на лугу, а Маккри может только улыбаться потрескавшимися, пересохшими губами и мелкими глотками пить кофе, даже не догадываясь, откуда капитан знает о таких мелочах, как любовь Джесси к корице. Да, Ана приготовила для него кофе с молоком и корицей, прямо так, как любит стрелок. Напиток горячий, сладкий, но не приторный, и тепло от чашки разбегается по кончикам замёрзшей руки, и Джесси не может сдержать улыбки. Чужая забота настолько приятна, что на мгновение Маккри ощущает себя мальчишкой, едва ли старше Фарии, с такими же ободранными коленками и ссадинами на руках, а рядом Ана, от которой пахнет корицей, шоколадом и сиренью.       — Завтра жду тебя на полигоне.       Джесси кажется, что он ослышался, что ему показалось, и он второпях оборачивается, едва не уронив чашку, но Амари уже нет — на прикроватной тумбочке осталась пустая чашка, как напоминание о ней. Маккри жмурится от удовольствия, и пребывание в палате уже не кажется таким тоскливым.       И несутся майские дни, и по-прежнему Амари улыбается ему, пока Джесси раз за разом перезаряжает револьвер и целится. Неудобно, тяжело и рука дрожит, но он старается, он честно старается. Пока всего лишь пятёрки да шестёрки, редко удаётся попасть в семь, словно бы чудом, но сдаваться, зная, что Ана верит, Маккри не может. Снова боль, снова напряжённые, твёрдые мышцы, снова дрожащие пальцы и сухие глаза, а после тренировок — холодные, страшные ночи, когда Джесси захлёбывается собственным криком от фантомных болей. Ему кажется, что он все ещё чувствует руку, что можно пошевелить пальцами и почувствовать влажные из-за пота простыни, но когда Маккри открывает глаза, то видит лишь холодный, металлический протез — как бы он не был хорош, он не заменит настоящей руки.       А потом все переворачивается вверх дном. Все ломается, трещит по швам, с громким звоном разбивается, и Джесси кажется, что мир в одночасье сошёл с ума, потому что поверить в произошедшее невозможно. Он раз за разом перечитывает сообщение, надеясь, что это ошибка, что, возможно, в сообщении должно быть чужое имя, но нет.       Холод могильной плиты ощущается как нечто нереальное, неестественное, словно все происходит в кошмаре. Джесси больше всего на свете хочет, чтобы все это оказалось лишь сном, который с первым лучом солнца развеется, когда он проснётся на смятых, влажных от пота простынях. Только сон не заканчивается, он продолжается, и надежда утекает, как мелкий прибрежный песок сквозь пальцы. Гранит гладкий и ледяной — от прикосновения к нему холод проникает по кожу, и ощущение пустоты внутри обжигает. Маккри бездумно проводит по выгравированным буквам, не видя их, и в горле стынет болезненный ком. Сделать хоть один вдох кажется непосильной задачей, а грудь будто сдавливают мощные тиски, и все, что остается — стараться удержаться в сознании.       Голос Джека звучит так тихо, а завеса дождя делает его тяжелее, грубее, словно говорит не Моррисон, а Рейес. Может быть, так и есть. Джесси даже не разбирает, что говорит командир — в голове звенит, будто похоронный марш, её смех. Её хрипловатый, заразительный смех, от которого сердце ковбоя пропускает удар и болезненно сжимается, обливаясь кровью.       Так ведь не могло случиться. Это же Ана, Ана Амари, черт раздери! Сама мысль о том, что этой женщины не стало, кажется неправильной. Словно может не стать его, Габриэля или Джека, и это не станет сюрпризом, но Ана… Такие люди, как Ана не умирают, они остаются на земле и спасают жизни, пока за спиной реет синий флаг. Джесси хочется разбить костяшки пальцев о гранит, хочется выть, подобно раненному волку, и кричать от боли, захлёбываясь, потому что ему больно, настолько больно, что Маккри дает волю чувствам. Он так и не научился их подавлять. «Мальчишка», как говорит Габриэль. Лишь мальчишка, поцеловавший капитана и получивший ответ.       Ему хочется доказывать, хоть с пеной у рта и разбитыми в кровь губами, что все это ложь и фарс, что Ана жива, что надо продолжать поиски, а не бросать все так. Ведь есть шанс, он должен быть! Только мальчишек никто не слушает, и Маккри становится дурно — он едва хватает тёплый, нагретый солнцем воздух непослушными губами и дышит через раз, из последних сил давя рыдание. Плита с любимым именем расплывается перед глазами.       «Всегда сражайся за то, во что веришь»       У Джесси дрожат пальцы, когда он непослушной рукой кладёт на ее могилу свежую, только что сорванную сирень — с крохотных нежных лепестков стекают полупрозрачные капли дождя и заполняют буквы на холодном граните. Перед глазами пелена непролитых слез, а плакать перед Габриэлем и остальными — что может быть позорнее? Маккри всхлипывает, ниже натягивает шляпу, закрывая бледное, как мокрый мел, лицо, и позорно сбегает, не оборачиваясь на крик Рейеса и отталкивая тянущиеся к нему руки Трейсер. Не надо этого лживого участия, не надо утешений и задушевных бесед, а уж психологи пусть подавятся. Зачем все это, когда вы просто сдаетесь, перестав искать?       Подставляя лицо ледяным каплям, сглатывая солёные, горячие слезы и шмыгая носом, Джесси бежит по мокрой траве, не разбирая, куда. Подошвы сапог безжалостно давят едва распустившиеся ромашки и одуванчики, некоторые из которых уже побелели. Джесси кажется, что на мгновение он чувствует прикосновение, легкое и осторожное, и даже оборачивается, надеясь увидеть ее, крепко обнять и плакать от счастья, ведь все они ошибаются, но позади него лишь высокая трава и белые одуванчики.       В воздухе витает густой аромат сирени и жасмина, он настолько опьяняет, что становится нечем дышать. У Маккри кружится голова, и он бессильно падает на колени, впиваясь пальцами в грязные, спутавшиеся волосы, кусая до крови губы и сглатывая подступающий ком. Град становится сильнее, и Джесси не слышит ничего, кроме шума дождя — даже собственные мысли становятся будто бы тише перед этой стеной. Воздух кажется горячим, и Маккри чувствует, что вечером будет гроза — на сгибе локтя левой руки, там, где протез соединяется с живой плотью, ноет и тянет, будто предупреждая.       Джесси вдыхает запах озона и теплой земли, крепко зажмурившись и дыша сквозь плотно сжатые зубы, а в голове — пугающая, звенящая пустота и ни единой здравой мысли. Лишь распустившаяся сирень с золотой сердцевиной, сотни крохотных бутонов и могильная плита, на которой так неправильно смотрится Её имя.       Его первая любовь, его Ана Амари, умерла.