Цветение

      — В Blackwatch не играют в героев, не носят синие плащи и не светят лицом перед камерами дотошных журналистов. В такой работе всегда есть шанс не дожить до пенсии, а в нашем случае — не дожить до выходных. Согласись, неплохая перспектива для того, кого чуть не упекли за решётку на ближайшие тридцать лет. — Именно это сказал Рейес, когда Джесси вышел из допросной, громко хлопнув дверью. Маккри никогда не думал, что жизнь может кардинально измениться после одной единственной вылазки. Его поймали, уже были готовы затолкать в щедрую одиночку, где он отсидел бы свой срок, но с какого-то черта мрачного вида мужик решил влезть не в своё дело и, скорее всего, потешить эго, спасая утопающего. Маккри до сих пор не знает, что толкнуло Габриэля на это — никакой выгоды от спасения преступника Рейес не словил, зато на долгие годы обзавёлся личной головной болью.       По сравнению с тем, что творится в Blackwatch, Банда Мертвецов была даже не пародией — всего лишь детской забавой. Вместо украденного с какого-то завода куска металла выдали настоящий пистолет, грохот от которого стоит в ушах. Вместо разорванных на коленках джинсов и заляпанной маслом куртки есть стильная и удобная форма. Джесси с трудом мог представить, зачем они пришли в подвал, когда Габриэль кинул в его сторону пистолет и приказал стрелять в связанного семнадцатилетнего парня, состоявшего когда-то в Банде. Маккри хотел верить, что Рейес выдержит необходимую драматическую паузу, как в старых фильмах, а после рассмеётся и скажет, что он пошутил — плохая шутка, как раз в его стиле. Только этого не произошло ни через пять минут, ни через десять. Габриэль спокойно смотрел на вчерашнего уголовника, и в темных прищуренных глазах Джесси не видел ничего человеческого — только равнодушие и терпеливое ожидание. Рейес знал, что связывает Маккри с Бандой, он, черт раздери, не мог не знать, но все равно заставлял наставить на бывшего союзника пистолет и делал это осознанно, вынуждая Джесси окончательно принять сторону.       Либо они, либо мы.       Нервная дрожь ломала руки, а мир клубился и плавился перед глазами, как в жаркий день. Особенно остро запомнилась холодная капля пота, стекающая за шиворот — Билли следил за каждым вздохом Джесси. Он знал, что дело плохо и что живым отсюда не уйти, но почему-то продолжал смотреть, словно бы это могло что-то изменить, словно Маккри мог спасти его. Взгляд светло-голубых глаз, подёрнутых пеленой слез, был похож на пытку. Джесси помнил, как крепко зажмурился и едва подавил крик, когда пальцы надавили на курок — смотреть на то, как разлетаются по бетонному полу ошмётки мозга было мерзко, и его бы непременно вырвало мутной желчью, если бы не пробирающий до костей холод подвала, приводящий в сознание. Раньше ему не приходилось стрелять в своих. Маккри судорожно хватал воздух пересохшими губами, надеясь успокоить лихорадочное сердцебиение и отогнать мелькающие черные точки. Голос Рейеса все ещё звучал эхом, пока в висках тонко и неприятно ныло:       — Зря колеблешься.       Они проходили все круги ада, оставляли за собой остывающие тела и разрушенные дома. В Blackwatch не брали хороших ребят с отменным послужным списком, посещавших воскресную школу. Мораль не приветствовалась и вовсе. Правил не было. Габриэль вербовал уголовников, насильников, воров, всех, кого мог — если ты умел держать оружие и не хотел подыхать, то двери к свободе были открыты. Здесь работали по-крупному, не размениваясь на речи о защите мира.       Джесси успел привыкнуть методом проб и ошибок, а также ценой нескольких десятков черных синяков и двух сломанных пальцев на левой руке. Все благодаря Рейесу и его тренировкам. Маккри тонул в этом болоте насилия и боли, погружался все глубже и глубже на илистое дно, чтобы увидеть, что все не так плохо, как кажется на первый взгляд. Да, даже в мире, где есть смерти и металлический запах крови, можно отыскать что-то хорошее, пусть и незаметное с первого раза. Джесси удалось ощутить это, когда они зачищали склад с оружием и совершенно случайно нашли девчонку — избитую, в разорванном платьице и привязанную к батарее. Она не могла рассказывать о том, что с ней случилось, всякий раз начиная плакать и шмыгать носом. На любую попытку медиков прикоснуться и обработать царапины, девчонка отвечала истерикой и криком о том, как хочет домой к маме. Единственным, кто мог успокоить её, оказался Джесси — странным образом он умел находить язык с детьми, даже если сам того не желал. В тот день Маккри подумал о том, что можно спасать жизни, даже если твоя работа — то еще дерьмо. Когда он озвучил эту мысль вслух, то получил неожиданно мягкую, пусть и вымученную улыбку от Рейеса:       — До тебя ещё и доходит туго, пацан. — Габриэль скрестил руки на груди и привалился спиной к окровавленной стене, совершенно не заботясь о том, что в нескольких метрах лежали чьи-то внутренности, на которые слетелись мухи. — Те ублюдки её изнасиловали. Отправишь её к Ангеле, и будем надеяться, что девчонка сможет оправиться.       В тот день Джесси неожиданно для себя увидел в Рейесе не только командира чертовски серьёзного подразделения, занимавшегося самой грязной и кровавой работой, но и человека, которому не чуждо сострадание и у которого есть сердце. Это открытие должно было быть очевидным, но на то, чтобы свыкнуться с этой мыслью потребовалось время.       Годы идут, ад продолжается и сливается в единое марево, но Джесси проходит его с тяжёлой, натянутой усмешкой и даже продвигается с позывного «пушечное мясо» до «агент». Если бы не все это, он бы никогда не встретил Ану и сейчас, наверное, гнил бы в тюрьме, а может быть, уже был бы мёртв. Габриэль говорил, что такие, как он, надолго не задерживаются за решёткой — чаще всего сами вскрываются, не выдержав давления от тех, кто сильнее. Откуда Рейес знал о том, как устроено все в тюрьме, Маккри не имел понятия, но был благодарен за то, что его спасли, вытащили из-за решётки за шкирку и дали возможность стать человеком. Такой шанс выпадает раз в жизни, и Джесси урвал себе джекпот.       Впервые Джесси замечает цветки гибискуса на шее Габриэля, когда после двухнедельной миссии в Ираке они находятся в общей душевой. Рейес даже не соизволил отчитаться Джеку о результатах миссии — почти сразу же по возвращению босс направился к душевым, намереваясь смыть пыль и грязь, которые, казалось, въелись в кожу. В целом, Маккри был согласен с ним в этом желании — скрип песчинок между зубов раздражал неимоверно. Больше всего хотелось переодеться в чистое белье, выскрести темно-бурую крошку из-под ногтей и завалиться на койку, чувствуя запах мыла, исходящий от простыней — после такого сон пришёл бы сам собой. Впервые за две недели они выспятся на нормальных кроватях, а не на земле и не в спальниках, от которых воняет так, что их вполне можно считать химическим оружием. От одной мысли о предстоящем покое хотелось просто устало сползти по стенке и выдохнуть. Они в очередной раз выжили в мясорубке.       По смуглой, испещрённой шрамами коже стекали струи белёсой мыльной воды, и Рейес, стоящий спиной к подчинённому, не мог даже представить, насколько жадно Джесси смотрел на тонкие линии татуировки, усеявшие мелкими бледными цветками широкие плечи. Блекло-голубые лепестки с темно-бордовой сердцевиной слишком контрастировали с загорелой, кажущейся грубой кожей, и от одного только вида широкой спины, на которой цвели гибискусы, можно было возбудиться. Габриэль никогда не говорил о своей метке и тем более никому не показывал, предпочитая мыться в душевой собственной комнаты. Сейчас, видя цветок смерти на его теле, Джесси почувствовал нервную дрожь и едва контролируемое желание прижаться к Рейесу сзади, потереться о крепкие ягодицы вставшим членом и, может быть, даже уткнуться в шею, вдыхая его запах. Джесси был уверен, что Габриэль, несмотря на двухнедельную миссию в самом настоящем аду, пах чем-нибудь сладким — сам по себе, без всяких одеколонов. Например, шоколадом — терпким, чуть горьким, с цедрой апельсина и похрустывающими орешками. Дурацкие мысли, не иначе. Наверное, если бы Гейб услышал это, он бы назвал это полной чушью и был бы прав. Желание коснуться влажной, поблёскивающей в неровном свете кожи было едва контролируемым, и Джесси мог только безвольно следить, как стекают капли в ложбинку между ягодиц и спускаются ниже, по крепким бёдрам, которые наверняка хорошо бы сжимались вокруг его талии. От этих мыслей потяжелело в паху, а на скулах выступил румянец — захотеть отыметь своего командира в душевой мог только чёртов Джесси Маккри.       На самом деле Джесси никогда не был «по мальчикам», никогда не заглядывался на фотки накаченных и щетинистых мужиков из журналов и был абсолютно уверен, что лучше Аны никого на свете нет. Ему не могут нравиться представители его пола, это ведь просто глупо! Девушки нежные, хрупкие, сладко пахнут и томно провожают его взглядом, когда Джесси выбирается в город. Их тонкие и нежные запястья хочется прижать к постели, а после можно целовать в упругие тёплые губы, пока ладонь сжимает напряжённый сосок — думать о сексе никто не запретит. Представлять вместо мягкой груди крепкие грудные мышцы было странно и даже отталкивающе. Происходящее было настолько ужасно, что даже одолженный у товарища по комнате порно-журнал не помог. Маккри был на сто процентов уверен, что его не могли привлекать парни, но, черт подери, в паху потяжелело.       Конечно, после такого он получит не просто подзатыльник и отработку, но сейчас наказание — последнее, о чём думает стрелок. Джесси беспокоит, что он, похоже, все же по мальчикам. В его двадцать три года было вполне нормально сомневаться в своей ориентации — вся жизнь ещё впереди, и нет никаких границ, никто не осудит, если ты переспишь с парнем. Может, все ещё не так плохо, может, у него просто помутился разум от недотраха. Нет причин для паники. Он все ещё может представлять девушек, когда нужно немного сбросить напряжение, даже если перед глазами застывают широкая смуглая спина и невинные лепестки гибискуса.       В том, что Маккри засмотрелся на Рейеса, не было ничего удивительного — командир был героем Омнического кризиса, сильным, мужественным и в определённой степени привлекательным мужчиной, даже несмотря на тонкие бороздки белёсых шрамов, которые делали суровое лицо немного «хищным». Кто-то считал Габриэля жутким, Джесси же находил особый шарм в грубых чертах и вечно недовольном лице. Маккри не знал, не мог сказать, когда простые служебные отношения переросли в дурацкую влюблённость, от которой было не отвязаться. Снять девчонку, забыться в алкоголе, накуриться странной хренью от торчка — все было бесполезно. Рейес стал ядом, который тёк по венам, и все, что оставалось — надеяться, что эти чувства не выжгут Маккри изнутри.       Габриэль заменил отца. Прошло немало времени, когда Джесси почувствовал искреннюю, странную и необъяснимую привязанность к этому упрямому и суровому мужчине. Это чувство не было похоже ни на что другое. Скорее всего, все родилось из уважения к навыкам командира — Рейес действительно был хорошим агентом, нельзя было не восхититься его отточенными движениями, плавной грацией и умением сохранять спокойствие в любой ситуации. Пусть Маккри и гордился своей стрельбой, он не мог не восхититься тем, как легко двигался суперсолдат — он стоял, разинув рот, пока Габриэль методично отстреливал роботов на полигоне. Маккри считал своим долгом везде запихнуть нос, и подглядывание за начальством при разминке стало одним из его постыдных грешков. Когда работаешь с одним и тем же человеком несколько лет, невольно привязываешься даже к таким засранцам, как Габриэль. С тяжёлым характером Рейеса сложно было мириться, а разногласия могли доходить до рукоприкладства, но, видя огонь в глазах командира, Джесси чувствовал себя особенным. Он хотел быть тем, кому Габриэль доверял. Желание добиться одобрения и ощутить тяжёлую, горячую руку на волосах затмило собой прежние обиды.       Любовь к Амари была нежной и лёгкой. Любовь к Габриэлю была похожа на пожар, разгоревшийся от одной спички и спаливший все изнутри, не оставивший места робкому чувству к Ане — только спрятанную глубоко в сердце тьму. В сердце родилось эгоистичное желание быть единственным, кто видел его метку. Маккри хотел иметь право касаться её, зацеловывая бледные гибискусы шершавыми горячими губами, оставлять поверх лепестков собственнические укусы. Джесси хотел Габриэля именно в том самом низком смысле и, благодаря богатому воображению, мог легко представить, что бы сделал, перепади ему немного чужого внимания. Маккри бы впился в чужие губы без малейшего намёка на нежность, он бы сжал Рейеса в неуклюжих объятиях и толкнулся бы навстречу, разводя крепкие бедра коленом. Так по-глупому, импульсивно, не думая о том, что скажет Габриэль, словно Джесси имел на него какое-то право.       У Рейеса сильные, крепкие руки и непослушные тёмные волосы, в которые так хочется зарыться пальцами, ощутить жёсткие волоски и с наслаждением оттянуть, заставляя запрокинуть голову. Габриэль пахнет шоколадом и апельсинами, совсем немного — терпким, кисловатым глинтвейном. В уютной, почти домашней обстановке он не похож на человека, работа которого состоит из убийств, сделок и шантажа. Ангела вешает на шею Габриэля тёплый темно-красный шарфик в клеточку и едва улыбается, когда Джек фотографирует их на старый телефон. Почти все уверены, что у Циглер с командиром отношения, и Джесси мрачно усмехается — конечно же это не так. Мало кто знает, насколько Рейес ненавидит врачей и кристально-чистые, пахнущие медикаментами кабинеты. Нельзя было не заметить, каким бледным и постаревшим выглядел командир, когда садился на кушетку и неохотно давал руку для взятия на анализ крови — казалось, он ненавидел в кабинете абсолютно все, начиная от персонала и заканчивая ватными палочками. Он бы просто не сунулся в кабинет Циглер лишний раз. Маккри видел, как Циглер целовала О’Доран — невинная на вид Ангела прижимая рыжую бестию к гладкой стене кабинета, цеплялась за лацканы её белоснежного халата и совершенно не думала о постороннем наблюдателе в коридоре. Это было так нетерпеливо, грязно и пошло, что горячая волна пробегала по телу подобно импульсам, заставляя стыдливо краснеть, словно Джесси был школьником, впервые взглянувшим на обнажённую грудь. Хотелось так же растворяться в человеке без остатка, так же жадно смотреть на него, но никто бы ему не позволил.       После Венеции отношения накаляются до предела. Джесси вообще удивлён, как они выбрались из той заварушки, отделавшись лишь синяками да незначительными царапинами, и в этом, стоит признать, есть заслуга одной учёной. Габриэль выглядит болезненно — смуглая кожа кажется неестественно бледной, и сеточка морщин вокруг глаз слишком заметна даже невооружённым взглядом. У Рейеса тяжёлый, усталый взгляд человека, которому определённо нужна помощь врачей, но он не позволяет себя касаться — сбрасывает руку со своего плеча, смотрит долго и напряжённо, словно готовится пустить дробь в лоб Джесси, но он сдерживается. Темные круги под запавшими, потускневшими глазами говорят о недосыпе, и это длится не день и даже не два — в лучшем случае неделю. О’Доран растягивает тонкие губы в улыбке и вежливо интересуется его состоянием. Издевается, зараза. Сложить дважды два не составляет труда — Мойра знает, что происходит с Габриэлем. Она знает, в то время как Маккри надрывает горло в спорах, пытаясь понять, что с Рейесом. Припереть О’Доран к стенке и потребовать ответа не получается, ведь сейчас любой конфликт только усугубит ситуацию внутри коллектива, и остаётся лишь молча сверлить взглядом.       Выловить Габриэля после миссии не получается. Он словно специально избегает Джесси, прячется в своём кабинете, заперев дверь и не показываясь ни на завтраке, ни на обеде. Маккри стучится в дверь, и получает путёвку в длинное путешествие нахуй. Похоже, у Рейеса стабильно плохое настроение. Джесси решает не лезть в душу и не пытаться выяснить. Габриэлю, очевидно, не нужно его беспокойство.       Потеря Амари выжгла все изнутри, не оставила ничего, кроме тянущей, разрывающей боли. Как хотелось забыться, стереть память, перестать чувствовать, впасть в небытие, только бы не вспоминать мягкий взгляд янтарных глаз наставницы. Маккри кусал собственные губы, смотрел невидящим взглядом на серые плиты могилы — прошёл месяц, но отряд все ещё живёт в странном оцепенении, выпав из повседневной жизни. Джесси не может взять в руки винтовку, ведь нервная дрожь пробегает по пальцам и заставляет опустить взгляд в пол — он постоянно так делал, когда Ана отчитывала его. Только сейчас за промах накажет не она, а боль от ранения.       Джесси видит блекло мерцающие свечи, стоящие в центре стола, и вездесущие венки омелы. До него доносится запах праздничного коричного пирога, приготовленного Вильгельмом, но, даже сидя в уродливом свитере цвета горчицы, Маккри не чувствует волшебной атмосферы. Он знает, что и остальные не в настроении — это Рождество отличается от всего, что было у них прежде, ведь рядом нет одного очень важного человека. Амари мертва, и минута молчания за столом посвящена именно ей.       Маккри отмечает мелочи, от которых болезненно ёкает в сердце: то, как устало, с глубоким вздохом Джек делает глоток вина, хотя никогда прежде не пил; как Рейес несколько секунд пустым взглядом смотрит на свечи, не замечая ни хриплого голоса Циглер, ни прикосновения к плечу от Моррисона. Вильгельм землисто-бледный, неожиданно спокойный и тихий, он не смотрит на все те угощения, хотя обычно одним из первых налетает на еду, как будто кто-то решится отнять его любимые мясные рулеты. Молчание повисает в воздухе, и никто не решается его нарушить — вечно улыбчивая Окстон опустила взгляд в пустую тарелку и с каким-то болезненным отчаянием теребит край рукава невзрачной кофточки. Гэндзи с вишнёвым соком устроился на диване, и Джесси никак не может прочитать, о чём думает киборг — кажется, Шимада погружен в себя, но темно-карие глаза всякий раз сталкиваются с его. Ангела единственная, кто пытается хоть как-то разрядить обстановку, но получается у неё из рук вон плохо — никто даже не слушает ее ласкового, успокаивающего голоса. Первым покидает стол Райнхардт — немец без лишних слов отставляет в сторону нетронутую кружку пива и уходит на второй этаж, заставляя Торбъорна нервно обернуться. К еде никто так и не притрагивается. Джесси видит, что глаза Рейеса влажно блестят и вовсе не от мягкого света ароматических свеч.       Маккри впервые больно от того, что он стал частью этой семьи. Он вплавился в них, стал не просто очередным рядовым, а чем-то больше, для кого-то названным сыном, а для кого-то почти братом. По воле чистой случайности стрелок оказался среди этих удивительных людей, каждый из которых каждый день спасал мир ценой своей жизни. Он не достоин быть среди них, не заслуживает такой семьи и хорошо об этом знает, но не может стереть назойливое, тянущее чувство разочарования в себе. Гейбу не стоило забирать глупого мальчишку из Банды — для таких, как Джесси, там лучшее место. Рейесу следовало оставить его за решёткой, и меньше чем через неделю Маккри нашли бы повесившимся на собственной простыне и уставившимися в потолок мутными глазами.       Так было бы лучше для всех.       Остаток зимы и половина весны проходят слишком быстро — Джесси возвращается с миссий, смотрит затравленным взглядом на удаляющуюся спину Габриэля и мысленно материт весь белый свет, потому что не понимает, что ему делать. Маккри злится, что Аны нет рядом, что его угораздило влюбиться в Рейеса и что он не может спокойно умереть, будучи подстреленным в ходе операции. Всякий раз Габриэль, словно по волшебству, оказывается рядом, отталкивает с линии огня и коротко кроет сильным испанским словом, после чего сносит голову очередному наёмнику — среди взрывов, дыма и огней не время выяснять отношения, а на базе наказание каждый раз минует незадачливого стрелка. Начинает казаться, что командир становится мягче к нему — иногда он сверлит взглядом и устало отчитывает после очередной оплошности, а раньше мог и дать по затылку. Джесси ждёт удобного момента, присматривается к Габриэлю, и когда наступает «тот самый миг», то Маккри не медлит — с головой ныряет в бездну, как и учил командир. Он вообще много чему научил, а уроки через боль прекрасно запоминаются.       Повалить не ожидавшего такой подлости Рейеса на ярко-зелёную молодую траву проще простого — командир слишком расслаблен после тяжёлой миссии и даже не думает об осторожности, не пытается оттолкнуть. Оседлать крепкие бедра, сжать их коленями и в один миг оказаться совсем рядом с мечтой влажных снов — Джесси кажется, что он позорно кончит только от жара тела, распростёртого под ним. Сердце бьётся как бешеное, в голове туман, а в нескольких сантиметрах — желанные горячие губы, которые можно накрыть своими, неуклюже сталкиваясь носами. В распахнутых глазах Габриэля удивление и лёгкий интерес, он совершенно не выглядит испуганным или возмущённым. Маккри чувствует, как оседает на губах мягкий вкус кофе c молоком, и слепо тычется чужой рот, пытается раздвинуть языком стиснутые зубы. Рейес не отвечает, но и не отталкивает, просто позволяет играться, словно ждёт, когда парню надоест вылизывать его губы.       — Не глупи, мальчишка. — Тихо хмыкает Габриэль. Взгляд карих глаз серьёзный и спокойный, и кажется, что суровый командир даже не злится и не заставит завтра пробежать штрафные тридцать кругов на полигоне. Джесси чувствует тянущий ком обиды, засевший в горле и мешающий ответить едкое и обидное, то, что могло бы скрыть его волнение. Даже почти разменяв четвёртый десяток, он для них всего лишь ребёнок.       — Это не глупости, Гейб. Мы взрослые люди или мысль о том, что подчинённый втрескался в тебя настолько херовая, что тебя сейчас вырвет? — Произносит Маккри, прижимаясь к крепкому, такому горячему телу, от которого просто одуряюще сладко пахнет. Трава колет колени даже через потёртые джинсы и щекочет беззащитную шею — сегодня ковбой не надел свой ярко-красный платок. Джесси вылизывает смуглую шею, сдирает ворот толстовки и сжимает широкие плечи в надежде, что его не оттолкнут, что не оставят одного этой ночью. Так не хочется тонуть в вязких, похожих на густую кровь кошмарах, не хочется просыпаться от собственного крика, задыхаясь от страха. Ветер в голове крепчает, Маккри дышит как заведённый и прикусывает горячую, мягкую кожу, оставляя метку, будучи не в силах оторваться от Габриэля. Ему кажется, с каждой секундой он спускается в ад — тело горит огнём, а внутренности выкручивает тянущей болью.       Слишком хорошо, слишком жарко, чтобы думать о том, что он предаёт светлые чувства к Амари, заменяет ее Габриэлем. Её нет, а поиски не увенчались успехом — Джесси был везде и несколько раз побывал в Польше, там, где проходила миссия, но результата не было. Никто даже не слышал об Ане Амари, словно бы она испарилась, подобно призраку. Все они когда-нибудь станут призраками, и никто о них не вспомнит.       Для Джека и Габриэля Ана была больше, чем названная сестра. Это был более личный, более глубокий уровень, тот самый, который Джесси просто не в силах понять, но он чувствует это, знает, что Амари была особенной не только для него. Моррисон едва сдерживается, чтобы не нарушить собственные условия и не сорваться, не начать искать своего заместителя — раз за разом он ограничивает Габриэля после той вылазки в Венеции, запрещает лезть Blakwatch в это дело. У Рейеса связаны руки, он недовольно пыхтит, но поиски не прекращаются ни через неделю, ни через месяц. У них все ещё есть надежда, и каждый раз, видя, как спорят Габриэль и Джек, Джесси жалеет, что рядом нет Аны. Именно после её смерти все разрушилось, и остались считанные месяцы до того, как они перегрызут друг другу глотки. Никто не знает, как собрать Overwatch воедино.       Габриэль по-прежнему не отвечает на поцелуй. Горячие, шершавые из-за мозолей ладони удивительно осторожно ложатся на пояс зарвавшегося ковбоя, лишь придерживая и не давая упасть на траву. На мгновение Джесси позволяет потешить себя мыслью, что он кому-то нужен, пусть даже на правах глупого мальчишки с депрессией и психологической травмой от смерти наставницы. Слезы норовят хлынуть из глаз, хочется завыть от отчаяния, но Маккри лишь шмыгает носом и утыкается в тёплое, крепкое плечо, крепче сжимая бедра Рейеса. Он никогда не плакал.       Ладони скользят по крепким бокам, задирают мягкую толстовку и ложатся на живот командира. Под пальцами Маккри ощущает не только кубики стального пресса, но и сносящий крышу жар, от которого не хочется отстраняться даже под страхом получить в челюсть. Джесси страшно, ему больно и отчаянно не хочется быть одному, но рядом только Габриэль, и вся боль, как на зло, выливается на него. Рейес не заслуживает слушать чужое нытье.       — Она не могла погибнуть. Ты же знаешь это, Гейб! Тогда почему молчишь? Почему не организуешь ещё одну группу? Почему мы все время должны бездействовать, ждать чего-то и спрашивать разрешения у верхушки, когда дело касается жизни человека?! — У Джесси сдают нервы, прокуренный голос становится хриплым шёпотом, и он бессильно утыкается носом в плечо человека, который так не похож на Ану, но рядом с которым точно так же тепло, который точно такой же «свой».       —Всем плевать, мелкий. Им никогда не было дела до солдат. — Беззлобно фыркает Рейес. Джесси не находит в себе силы съязвить — он с головой погружен в это ощущение тепла и защищённости, он чувствует, как лопается внутри него болезненный шар из вины, боли и отчаяния. Чертовски хочется выть, кричать, рвать траву, но перед Габриэлем попросту стыдно. Маккри ведь не ребёнок — ему уже двадцать девять, и он не должен плакать, но вся толстовка Рейеса уже мокрая. Они расходятся по своим комнатам, не сказав ни слова — Джесси не извиняется, Габриэль не ругает за выходку. Если бы Маккри знал, что это последняя ночь, он бы вцепился в руку командира что есть сил, он бы снова коснулся его губ и никуда бы не отпустил. Пусть будут жертвы среди гражданских, он все равно никогда не узнает, кто такой Джон Купер или Мария Хоуп, погибшие под завалами, но хотя бы Рейес останется рядом. Джесси кажется, что он теряет все.       Чашка с громким звоном разбивается о кафель их столовой. Кажется, что это шутка, самый дурацкий розыгрыш, самая глупая ирония, на которую способна судьба. Маккри проверяет календарь, надеясь, что там первое апреля, и всех их обвели вокруг пальца, но цифры говорят об обратном — очнись, малыш, сегодня девятнадцатое сентября. Словно назло за окном обычный солнечный день — золотую листву так никто и не убрал, и сейчас ветер гоняет её по всем дорожкам пустой площадки перед штабом. В холле повисает тишина. Джесси даже не слышит шагов или голосов. Все застыло во времени.       В голове мутно и темно, как после нескольких бутылок дешёвого пойла, и Маккри уверен, что вот-вот ноги перестанут его держать, и он неуклюже упадёт на пол, больно ударившись коленями. Джесси готов отдать свой револьвер, лишь бы происходящее оказалось сном, лишь бы это был бред его воспалённого разума. Хочется очнуться под капельницей в белом кабинете Ангелы, услышать тянущий писк приборов и узнать, что он очень долго провёл в коме, но сейчас все хорошо, все наладится, и он придёт в норму. Пусть Джесси придётся месяц проваляться в постели, будучи напичканным всевозможными лекарствами, он согласен даже на то, что его переведут в другой штаб, но только если эфир окажется ложью.       Джек и Габриэль не могли умереть.       В баре сегодня шумно. Очевидно, это худшее место, куда он мог прийти — из каждого угла слышатся экстренные репортажи с места взрыва. Тихие шепотки, странные переглядывания и пожимания плечами — никто не знает ни причин, ни число жертв. Фотографии разрушенного здания и торчащие подобно крестам арматуры настолько въелись в память, что Джесси видит их, даже когда закрывает глаза, когда пытается забыться с помощью алкоголя и пьёт так, как не пил никогда. Виски, ещё час назад приятной сладостью оседавший на языке, сейчас пьётся как дьявольское пойло.       «Выживших все ещё ищут. Поиски не прекращаются, и все спасательные отряды продолжают работу даже ночью. Пока точное количество жертв не установлено» — Девушке в телевизоре совершенно плевать. У неё осунувшееся, болезненно-бледное лицо и хвостик светло-русых волос, а воспалённый взгляд говорит не о пролитых слезах, а о степени того, насколько сильно она ненавидит свою работу. Джесси хочет попросить переключить канал, но какой в этом смысл, когда абсолютно из каждого ящика говорят о взрыве? Они рассказывают историю Джека и Габриэля так, словно их уже нет, словно их тела похоронены под грудой бетона. Сердце Маккри пропускает удар.       Что за блядство творится с его жизнью?       Маккри знает, что его бренное тело заносит в сторону, но упрямо требует текилы с лимоном, и бармен, цокнув языком, наливает половину стакана. Почти не чувствуется вкуса алкоголя — слишком сильно желание забыть сегодняшний день, стереть из памяти все слова, услышанные от тех, кому плевать, кто лишь пытается быть хорошим. Они не знали Габриэля, и никто не видел гибискусов на смуглой, исчерченной шрамами коже, но все сочувствуют, все воют о том, какая это потеря для организации, хотя ещё неделю назад крыли коммандера матом. Все они — лицемерные сволочи, не видевшие и доли того, что Рейесу и Blackwatch приходилось делать. Их не было рядом, когда отряд месяц пропадал среди пустыни без воды и еды, когда при каждом вдохе сплёвывали песок. Их не было, когда пришлось прорываться с крыши, и каждый из отряда задыхался от едкого дыма, и все ради того, чтобы спасти людей из лап террористов — из последних сил Джесси вытаскивал женщину, потерявшую сознание, и видел, как скрывается спина Габриэля в густом чёрном дыме — он лез на последний этаж за девчонкой. Пусть не все действия Blackwatch следовали закону, пусть приходилось марать руки в крови, но никто не имеет права осуждать их.       Чья-то крепкая, тяжёлая ладонь ложится на плечо, и Джесси изрядно захмелевшим шестым чувством понимает, что это не Вильгельм. Маккри слышит хрипловатый смешок и грубый бас, раздающийся прямо над ухом, а после чувствует мерзкий запах дешёвого бензина и отвратительного пива, которое можно сравнить с мочой:       — Убиваешься из-за девчонки, пацан? Поверь, что бы там за баба не была — она не стоит ни твоих слез, ни денег. — Джесси чувствует, как внутри закипает злость, как хочется вмазать мужику, лезущему не в своё дело, но руки не слушаются. Маккри чувствует, что даже не может сделать вдох из-за подкатившего к горлу болезненного кома.       Спасение приходит неожиданно, и стрелок впервые радуется, что хоть кто-то следит за ним, иначе бы он уже давно наворотил дел.       — Займитесь своим делом. — Спокойно советует Шимада. Металлическая хрипотца в голосе киборга становится заметнее, и Джесси чувствует, как его, безвольную куклу, разворачивают к себе и заставляют подняться на ватные ноги. Мир дрожит перед глазами, Маккри пьяно бормочет, повиснув на плече японца. Горячие, щиплющие слезы обиды остались в уголках глаз, а изнутри давит совершенно детское желание разрыдаться, но Маккри не может, ведь это не по-взрослому. Не так учил его Габриэль, но этот урок Джесси усвоил плохо.       Плакать на плече Гэндзи было неожиданно легко — слезы текли по покрасневшим щекам, и не было ни сил, ни желания сопротивляться порыву. Почему он вообще должен сдерживаться? Особенно сейчас, когда его собственный мир трещит по швам, разваливается, как песчаный замок, и бесполезно пытаться что-то спасти.       Шимада молчит. Он мог бы дёрнуть за плечо и дать пощёчину, мог начать говорить успокаивающую чушь, но не делает этого. Джесси чувствует тепло кибернетического тела, жар нагревающихся пластин на груди и ровный, медленный пульс. От этого становится так хорошо, что он тихо скулит, как побитая собака, зажав зубами губу. Рядом с Гэндзи можно было выплеснуть боль и не бояться быть слабым. Шимада тоже потерял сегодня командира и остался рядом только ради него, ради Маккри. Джесси шумно втягивает мокрым носом душный ночной воздух — впервые за столько времени ему так больно и так хорошо.       Он всегда хотел быть единственным, кто видел бледно-голубые лепестки гибискуса на спине Габриэль. Джесси часто думал о том, как коснётся сердцевины губами и прикусит загорелую кожу, оставляя метку. От осознания того, что командир сейчас далеко, один, без возможности выбраться из-под завалов, и нет шанса помочь, ему становится настолько тяжело, что сердце болезненно ноет. Лучше бы Рейес вернулся — раненый, без руки, потерявший зрение или даже память. Только бы живой. Это была не просто вспыхнувшая страсть, и потерял он не просто командира и человека, заменившего отца. Маккри потерял того, кого любил. Он снова упустил, снова не оказался рядом, когда должен был — Джесси наивно думает, что уж он-то что-нибудь придумал, он бы мог спасти Габриэля.       Огромная статуя Джека сегодня окружена огнями. Кто-то несёт пышные букеты цветов, другие ставят толстые белые свечи, а третьи просто стоят рядом, поднимая голову вверх и глядя на суровое каменное лицо. Надо отдать должное — скульпторы постарались на славу, и о скулы статуи можно было бы обрезаться точно так же, как и о скулы настоящего Моррисона. Джесси никогда не был близок с ним, всего лишь пересекался пару раз на совещаниях да ловил задумчивый взгляд синих глаз, но сейчас он стоит вместе со всеми, спиной чувствуя, что Шимада рядом. В груди тянет, жжёт и хочется просто уткнуться носом в колени, закрыться от всего мира, но он не может. Он сильнее всего этого.       Overwatch хотят закрыть. Маккри слышал об этом не раз, но сейчас никто не станет поднимать вопрос, ведь и так все очевидно. Не осталось того, кто мог контролировать толпу, кто мог убеждать в том, что все будет хорошо — Джек говорил убедительно, так, что дрожало в коленках и сосало под ложечкой. Под его влиянием можно было даже начать распевать патриотические арии и выучить всю конституцию. Никто уже не заменит его. Собственное будущее виделось туманным, странным, и просвета там не ожидалось.       Сейчас на площади шумно, людей и звуков слишком много, и Джесси становится душно. Ему не хватает воздуха, он вдыхает кислород и чувствует лишь плотный болезненный ком, подкатывающий к горлу. Маккри уходит с площади, расталкивая толпу журналистов локтями — впервые можно порадоваться, что никто не задаёт вопросов, не спрашивает его мнения и не просит ничего рассказать. Он чувствует, что Шимада незаметной тенью идет следом, и взгляд карих глаз устремлён на него.       Им лучше держаться вместе.