34

Когда Сережа заходит в комнату становится будто чуть теплее. Даже не так. Тепло не всегда показатель хорошего. Пусть будет - уютнее. Меркнут все раздражающие факторы. Не так бесит вечно недовольная Майер, слишком чувствительный Родион, бросающий томные взгляды на Кристину (боже, взрослый мужик ты или кто?!), снующие операторы и остальные члены дружной команды телеканала. На доли секунды, но меркнут. Потом, разумеется, они бесят с новой силой, потому что воруют частички этого уюта. Комфорт, который хочется только для себя. Себе. В себя, как терпкий коньяк, обжигающий горло. Макс не умеет делиться. Физически не приспособлен к половинкам конфеты. Он приходит на кухню, когда долго не видит рядом “своих”, находит Крис и безошибочно увлекает за собой. Оставляя после себя пустой стул и брошенную книжку со стихами. Он мог бы собрать в кучу одеяла, подушки, построить из них халабуду в спальной зоне и пускать только только двоих. Потому что больше, по сути, ему ничего не нужно. Когда они дружным облаком усталости возвращаются в башню после концерта, Макса не существует. Он растворяется в болезненном желании уйти. Можно было бы начать молоть ерунду, как сильно он распереживался из-за своего номера или эмоционального срыва Сереги. Но нет. Его ломает так, что он больше не может. Накрывается одеялом и решает с чего начать сборы сумки. Ему наплевать на музыку, большие шансы и вероятности контрактов. Он хочет на волю. На свободу. Ирония с псевдонимом снится ему каждую гребанную ночь. Под одеялом и так тепло, а желание отгородиться от мира, натянув капюшон делает крохотный темный мир душным до одури. В детском саду воспитательница так накрывала тех, кто не желал спать на тихом часе. Концентрация углекислого газа выдохов и тепла шерстяного одеяла делала свое дело и ребенок послушно засыпал спустя пять минут. Но Макс, разумеется, засыпать не хочет. Максимум его желаний сводится к асфиксии, минимум к ночному свежему воздуху, который можно поменять на сигареты. Он усмехается в душном коконе от бедственности своего положения: даже в таком случае он думает о своих песнях. Возможно поэтому Макс ощущает уют как-то не сразу. Будто на краю сознания. Он приподнимает одеяло и видит Серегу. Того самого, который не допел строчку на концерте, чем наверняка подорвал свой неизменный двухнедельный бессмертный авторитет. - Что за истерика? - у Плс тон такой, каким обычно спрашивают про погоду. Мол, обещали дожди, но на небе ни облачка, не знаете что там за дела? И Максу становится чуть стыдно и более уютно. - Я изможден! Мой мозг не вывозит! - он хочет сказать что-то еще, но спотыкается, глядя в едва различимое лицо собеседника. - Я хочу посидеть один! На улице! В темноте! Час! - Ты в темноте, - Сережа чешет указательным пальцем нос. - Не на улице, конечно, согласен. Но одно требование из трех тоже неплохо. - Мне пора ехать домой, я больше не могу, - Макс выбрасывает свои предложения из рукавов как персонаж детской сказки. - Успокойся, - очень медленно и очень опасно говорит Сережа, на грани со змеиным шипением. - Я не могу! - Макс срывает капюшон и с силой бьет по кровати. - Все ты можешь, - Плс протягивает ладонь несостоявшемуся беглецу. Свобода хватается за нее не сразу. Он немного раздумывает, может же такое случиться, что Серега утащит его за эту самую руку в ванную и там подставит под ледяную воду, потом спустит с лестницы или сделает что-то еще, что будет противоречить Максовым планам на дальнейшую жизнь. Серега очевидно умеет вправлять мозги, правда, пока неясно каким именно способом. Плс поднимает Максима с кровати и тянет к панорамному окну, усаживаясь напротив него прямо на пол, игнорируя кресла. За стеклами ночной и неожиданно теплый май. Такой, который очень хочется пощупать пальцами, оторвать три листочка с клена, перемазав пальцы в зеленом. Вот он здесь, тридцатью этажами ниже. Только протяни руку. Повинуясь порыву Макс прикладывает ладошку к холодному стеклу. У этого окна круглосуточно кто-то толчется. Романтические околопривязанности, дружеские посиделки, экскурсионные показы гостям. Поэтому на уровне головы окно мутноватое, в следах пальцев, лбов и тяжелых выдохов. Но внизу, стекло чистое и отпечаток свободовой ладони чуть ли не первый. И от этого по-особенному захватывает дух. Атмосфера пионерлагеря “Зоря” никак не предполагает первенства на общих территориях. - А прикинь, - говорит Макс, ощупывая холодную поверхность подушечками пальцев, - мы завтра проснемся, и тут никого больше нет. - В смысле? - Плс отрывает взгляд от кромки горизонта слегка подернутой алым и смотрит на более живого, чем полчаса назад, Свободу. У того растрепались волосы от частого эмоционального срывания капюшона, а на кроссовках замят задник, потому что кому-то было лень натягивать их по-человечески. - Возле окна? - Нет, Серый, в башне! Вот ты просыпаешься утром без будильника, без шума и напоминаний, идешь в ванную и там никого, и тут никого, ни съемочной команды, ни участников - никого! - Макс отрывает ладонь от стекла и торопливым движением засовывает прядь волос за ухо. На окне остается медленно угасающий след. - Ни Родиона, мать его так, ни Майер, ни-ко-го! - Только ты, я правильно понял? - Сережа слегка поднимает брови. - Нет, ты еще, - Макс качает головой, что-то прикидывая, - и Крис еще! - Ее-то за что? - рассудительный Плс улыбается и возвращает взгляд к занимающемуся рассвету. - Подожди, ну, Серый! - он смазанно жестикулирует. - И вот, короче, никого нет. - Мы проспали финал проекта? - Блин, ну нет же! Мы, такие ищем тут кого-нибудь, а тут пусто. Во всех, короче, репетиционных, в студии, в ванной, никого нет. И лестницы нет, и выбраться нельзя. Мы замурованы, вот! - О*уенно, а почему только мы втроем? - Плс уже давно знает что у Макса амплитуда от печального разочарования до вдохновенной радости может составлять доли секунды. Конечно, с течением проекта временная составляющая меняется. Он и сам уже не так восторженно рад как был в первые деньки. И сейчас глядя на разгоняющего безумную триллерную теорию Свободы он искренне удивляется тому как час назад этот мерзавец собирался уехать домой. - Ну потому что… Не знаю почему, вот так как-то, прикинь? - О*уенно, я уже говорил? - небо раскрашивается в оранжевый, такой сочный что хочется непременно его потрогать.- Так мы выберемся или что? - Не знаю, - Макс тоже всматривается в новый день, - думаю, Крис выберется. Мы там свяжем ей веревку из простыней, штор и шнуров от душа. - Или сдохнем от голода, если не будет лестницы и команды, то и еды не будет. - Или так. Небо последний раз вспыхивает розово-красным, показывая заспанной Москве по-утреннему огромное светило. Черную ночь над башней прорезают первые острые лучи. Встречающие рассвет ребята постепенно засыпают перед огромным окном. Чуть позже Сережа проснется, поплетется к кровати, притащит одеяло и подушку свернувшемуся на жестком полу Свободе и даже отодвинет в сторону многострадальные кроссовки с затоптанным задником. - Ну что там? - спрашивает заспанная Крис, когда Плс тянет с соседней кровати постель. - Спит. “Когда Сережа берется за дело, все становится правильно”, - думает проваливающаяся в сон Кристина. Потому что в одном помещении с ним становится теплее. Или нет, не так. Уютнее. Да, пусть будет уютнее. Меркнет все плохое и раздражающее. Растворяется в разлившемся по небу рассвете. Оставляет на память только отпечаток ладони в нижней части - почти у самого пола - окна.