hate the sin

Запах греха врывается в его ноздри прежде, чем он ее видит: терпкий, мускусный, наркотический, первородный. Идеальный. Джон уверен: не Господь создавал ее, но Господь ее примет и простит — Джон Сид за нее попросит. Небеса не могли сотворить эти бледно-розовые конечности, плавные изгибы, налитую грудь и лицо непорочного херувима. А если же и создали, то они жестоко пошутили над смертными вокруг нее. Она — творение Сатаны, пробравшегося в Эдем. — Я прошу лишь увидеться с ним. В гортанном хриплом голосе нотки непокорности — от нее за километр несет гордыней. Элизабет растеряна, храбра, настойчива, уверена и не уверена. Ее просьба нарушает тишину их душного подземелья, а прядь темных волос ласкает ключицу и прикрытую грудь, и это неожиданно опускается густым вязким желанием в его пах. Сид не любит вспоминать те времена, когда постель его не просыхала от телесных жидкостей, когда он трахал их по очереди до изнеможения, конвейером, по трое за ночь. Джон покаялся, забыл, очистился, он служит Господу. Но, похоже, Господь сейчас занят и забыл о нем. Джон зависим и слаб, Джон видит Элизабет под собой и над собой, видит ее оголенную душу, ее податливую мокрую плоть, ее взгляд, покорный и строптивый одновременно — и сжимает челюсти, а за ними и кулаки, пока кости не хрустят, как китайский фарфор. — У тебя слишком много желаний, Элизабет. Тебе так не кажется? — Всего одно. Я прошу у тебя всего одно. Она упряма, цедит сквозь зубы. Элизабет, библейское имя, из ранга святых. Она свято верит, что права, что добьется своего, манипулируя жизнью Джозефа, жонглируя своими удачными картами, выпавшими ей по воле удачи. Ее глаза похожи на взгляд косули — молодой самки, едва обросшей пушком, еще детские, но уже не совсем невинные, неуловимого цвета — то угля, то райского неба, то спелой сливы, то загустевшей крови. Элизабет не сводит с него глаз — притворная храбрость или ее, не взятая в долг? Кто он такой, чтобы не принять вызов? Он осматривает ее тело, внимательно, пристально, изучает отчетливые признаки ее женственности, влекущую тень между двух грудей, треугольник, где сходятся ее плотно сжатые ноги, пожирает ее, вторгается в нее — и поднимает глаза, ухмыльнувшись. Храбрая Элизабет переводит взгляд на стенку, а к лицу ее приливает кровь. Смущение вперемежку с яростью. Таки в долг взяла свою храбрость, малышка. Грядет час расплаты. Джон делает шаг, слышит ее сердце в своих ушах. — Ты должна быть мне благодарна, Элизабет. Ее имя ласкает язык. Джон готов его вечно произносить. — За что это? — За то, что жива. — Не знаю, зачем ты это сделал. — Я не убийца. Горький смешок. Она ему не верит. Но Джон не убийца, он не монстр. Он лишь хочет вывести из тьмы заблудшие души, схватить их запятнанные руки и показать им свет. Элизабет потерялась, и он выведет ее на свет. — Ты разве меня не боишься, Лиззи? — А должна? И снова гонор. Ее ноздри раздуваются — наверное, терпеть не может, когда ее обвиняют в трусости. От обиды и злости ее шея розовеет, а тело сжимается, напрягается, готовое выбежать из этой комнаты, но готовое и впустить его в себя, всего, без остатка. Элизабет вся протестует, подрагивает, обнимает себя руками. Она ведь хочет отдать Джону свое тело, она неделю танцует сама с собой этот танец — танец нечестивый, распутный. Кровь не спрашивает его разрешения, когда направляется вниз, болезненно напрягая его плоть, готовя к неизбежному слиянию. Когда Джон смотрит в полное решительности лицо, у него много вопросов. Сколько ей лет? Как долго она отравляет ему кровь? Сколько лет у него не было женщины? Разве он давал обет безбрачия? Джон подкрадывается к ней, как рысь, слабея с каждым шагом, и ныряет лицом в изгиб плеча, сжимает зубами кожу. В ее рваном «ох» неожиданность, дерзость, стыд, растерянность — но и еще что-то. Что-то глубокое, дикое, чего Джон не может пока понять. Зачем ты танцевала по краю, Элизабет? Зачем делаешь вид, что не боишься? Зачем вела его, как дряхлого псину, на поводке, не давая даже напиться воды? Теперь Джон готов выпить тебя до дна, добавить еще одну строчку в список твоих грехов, опустить тебя на колени. Когда он нагло заползает руками под шорты и белье, сминая теплые ягодицы, Лиззи дрожит, но не говорит «нет». Он чувствует смятение, но не слышит «нет», ловит нерешительные губы, облизывает ее рот. Не поцелуй, нет — чистая похоть. В ее рту горячо и мокро, а вблизи Элизабет еще очаровательней — мерзкая помесь невинности и грехопадения. Она хочет этого так же, как и он. Ее тело — подлая ябеда, выдающая все секреты. Оно теплеет, наливается кровью, издает примитивный запах, реагирует, хоть во взгляде он снова замечает тот непонятный оттенок. Джон расстегивает ремень и молнию на брюках, освобождает себя от томительной боли, берет ее за руку и обхватывает ею себя. О, да… Да, да, да. — Еще не боишься? Она не отвечает — только громко сглатывает и опускает глаза. Любопытство. Это не порок, но ее рука на удивление осторожна для такой смелой девочки: Элизабет прилежна, исполнительна, старательна, и, направляя ее, он снова задается вопросом о ее возрасте. Но это не важно: Джон направит ее. Джон избавит ее от страха, гордыни и непокорности, сбросит с нее оковы. Он резко задирает ее майку к ключицам. Избавленная от тюрьмы, светлая тяжелая грудь плавно вздымается и опускается, мягко, едва заметно покачиваясь, вызывая в нем волну за волной, затуманивая здравый рассудок, но в этом нет ее вины — это проделки преисподней. Джон усаживает ее на стол, раздвигает ноги. Хочет видеть ее милое лицо, но больше хочет видеть смирение в нем. Только смирение спасет ее. Язык ее тела — одно сплошное сомнение, но Джон расценивает это по своему — Элизабет не хочет сдаваться, хоть она эту битву уже проиграла: слегка отодвинув шорты, Джон находит пальцами источник ее гнева — горячий, мокрый, пульсирующий — и громко выдыхает, содрогаясь от возбуждения. Ее рот приоткрывается, колени норовят сомкнуться, а сама она смотрит на дверь — буквально секунду, мимолетно, сдвинув брови, но Джон это замечает. Он небрежно ласкает скользкие губы тремя пальцами, играет с ними, обмазывая там все ее вязкой жидкостью, а затем подносит их к своему лицу и внимательно изучает, блестящие и обильно увлажнённые. — А ты обманщица, Элизабет? Стискивая зубы, она сердито хмурится, упрямо отворачиваясь, а все ее тело вспыхивает. — Ты можешь уйти. Элизабет никуда не уйдет — он знает это точно. Она отпустит себя и подчинится, как подчиняется сейчас ее естество. Джон возвращает руку назад, а второй оценивающе взвешивает одну грудь, сжимает упругий вес. Элизабет тихо всхлипывает. Кожа здесь идеально натянутая, совершенная, нетронутая. Кому она позволяла так прикасаться к себе? Кем был тот, кто наверняка считал себя счастливчиком, помазанником божьим? Неужели она была с ним такой же? Неужели была такой же сердитой, смятенной, упрямой? Сид безошибочно находит ее точки — на одну, налившуюся кровью, твердую и жадно призывающую к себе его пальцы, он беспощадно нажимает, заставляя Элизабет то широко распахивать глаза, то плотно их закрывать, то ерзать по столу и задерживать дыхание, то быстро-быстро дышать. Прими свои желания, Элизабет. Прими и усмири их. — Тебе нравится? Она не говорит «да», и в глаза ему не смотрит — упорно смотрит куда-то в угол комнаты, цепляясь руками за столешницу. Этим рукам можно найти лучшее применение. Сид снова тянет ее запястье к себе и обхватывает член. — Ну же. Смелее, Лиззи. На этот раз она смелее. Она сжимает и тянет, и от ласк его горячей твердой плоти из нее сочится еще больше влаги. Ей это нравится. На секунду он грубо отталкивает ее руку и смазывает себя, обволакивает себя ею, а затем жестом велит ей продолжать. Элизабет понятливая и послушная — наверняка, за это ее и взяли на службу. Вот так, детка. Вот так. Он сдирает с нее шорты вместе с бельем, быстро, не давая одуматься, приподняв над столом, а затем подхватывает под ягодицы и швыряет на низкий топчан с голым матрасом. На ней остается майка, скрутившаяся над грудью, и Джон больше не может себя сдерживать — он не привык себе отказывать. Он открыт своим желаниям. От сладкой боли в паху думать становится все тяжелее — да и не нужно. Оказавшись на матрасе, Элизабет не сводит колени: она замирает, удерживаясь на локтях, с приоткрытым ртом, пока Джон стягивает с себя одежду — словно видит чудо. В его голове густая, плотная туманность, когда Джон закидывает ее ногу почти себе на плечо, прижав к ее раскачивающейся груди, крепко стиснув под коленом. Сомнение в ее взгляде теперь совершенное, абсолютное, хотя тело говорит о другом — но еще один ядерный взрыв, и тот не смог бы сейчас остановить его. Сид направляет себя, вводит лишь кончик, но чувствует дикое сопротивление и зажатость, ее влажные руки, надавливающие на низ его живота, будто пытающиеся оттолкнуть, слышит всхлипы, видит темную обреченность в светлых глазах — но остановиться не может. Сид вталкивается в нее — не с первого раза: ему нужно четыре попытки, чтобы проникнуть в туго сжатые мышцы. Это не Эдем, но это что-то максимально на него похожее. Джон теряет рассудок. — Расслабься. Из ее горла вырывается отчаянный сдавленный стон, когда он входит до предела. Он замирает. Стон не удовольствия, нет — Сид знает этот оттенок. Ей больно. Понимание приходит, когда уже слишком поздно. Когда замечает, что на ее висках блестят слезы, а Элизабет прячет лицо в подушку, не желая показывать ему своей слабости. Сид хочет взреветь к небесам. Элизабет невинна. Стирая слезы с ее щек, Джон подается бедрами назад, но она хватается руками за его плечи, впиваясь ногтями в кожу, шипит сквозь стиснутые зубы — словно просит не отпускать ее, не оставлять. — Почему не сказала? — Ты не спрашивал. Сид выходит из нее, смотрит вниз, касается пальцами. На них кровь — ее немного, она темно-коричневая, не такая, к какой он привык. Он такой никогда не видел. У этой крови другой запах — запах чего-то настоящего, дикого, чистого. Джон вытирает пальцы о матрас, замечая, что она за ним наблюдает, касается ее подбородка, изучает лицо, как в первый раз. Должно быть, ей около двадцати. Сиду с трудом верится. Свежо предание. Почему именно он? — Лиззи… Элизабет резко отдергивает голову, не позволяя себя ласкать. Не хочет казаться жертвой. — Не надо. Вот она, гордыня. Ей стыдно за себя, а Сид упивается: хватает ее грубо, сжимает лицо в большой ладони, заставляя смотреть на себя, настойчиво входит. Назад пути нет, Лиззи. В ней мокро, липко, жарко — нет, это не Эдем: это самое тесное, глубокое пекло пытается его заглотить, одурманивая непорочностью. Джон начинает двигаться, не отпуская ее лица, не позволяет отвести взгляд. Видя, как Элизабет морщится от боли, сам он будто на свет рождается, перерождается, делает первый в жизни вздох. Это ее исповедь, ее смирение, принятие. Сид целует розовые губы, чувствуя взаимность. — Тебе больно? — Да. Ответ резкий: Элизабет пылает гневом. Нет, она сама себя не знает, теперь он уверен. Но Джон дотронулся до ее души, вывернул ее наизнанку. Милая Элизабет. Он покажет тебе свет, и ты пойдешь за ним. Джон разводит ее ноги шире, прижимает колени к матрасу. Ее тело полностью раскрыто, но оно настолько же податливо, насколько неподатлива она сама. Закусывая губу, Сид стонет и с трудом заставляет себя приостановиться. Приподнимается над ней, скользит медленно, входит не до конца, касается раскрытой ладонью ее хрупкой шеи, груди, сосков, неторопливо, не жалея времени, не жалея себя — он выжидает несколько томительных минут, пока Элизабет удивленно не открывает рот, когда боль отступает, сменяясь чем-то другим. — О-о… На ее гладком лобке темный след крови — Сид накрывает его ладонью и растирает по коже. След утраченной невинности, хотя Элизабет никогда и не была такой — ей далеко до кроткой овечки. Джон ухмыляется. Как он мог раньше этого не понять? Ее горделивость, ее надменность. Неужели из всех Джон Сид оказался самым достойным? Элизабет часто, шумно дышит, когда его большой палец находит клитор, когда зубами оттягивает верхушку груди. Ее кожа горит — он слышал, что первый раз девушка не получает удовольствия. Сид не знает — у него не было девственниц. Еще раз проговаривает в голове это слово. Он сейчас запятнал что-то чистое, отобрал у нее это, дотронулся до ее святыни. От мысли член яростно дергается, ему тесно и жарко. Это всего лишь теория, об их первом разе — Джон заставит ее кричать. Он шепчет ей на ухо, что польщен, и Элизабет отворачивается, хочет возразить, хочет быть сильной — но тело предает ее, оно слишком неопытно, чтобы слушаться голоса разума. Она начинает встречать его толчки — подлый инстинкт подсказывает, что делать, толкает ее сам. Ее тело много лет этого ждало — и теперь не собирается останавливаться. — Да, да… — шепчет Сид. Влажные звуки, скрип старого топчана, ее тихие стоны, больше напоминающие плач — Джон не понимает, стонет она или плачет. А может и то, и другое. Маленькая Лиззи злится на себя, краснеет — она противится, упирается, безжалостно царапает его плечи, но Сид подводит ее к грани умело и искусно, подходит туда вместе с ней, хочет слышать ее первый крик, видеть ее страдания, ее горячие слезы — слезы очищают, смывают пороки. Он сжимает ее горло одной рукой, не жалея ее теперь, погружается быстро, до самого предела, нещадно ласкает ее точки, не знавшие ласки мужчины. Элизабет хрипит, хватая его руку на своем горле, пытается оттянуть, разогнуть его пальцы, но внутри нее становится тесно до боли — она сжимается, но не от страха, а от возбуждения. Вскоре она перестает бороться и просто крепко сжимает его запястье. Элизабет прекрасна. Она прекрасна в своей борьбе, она проигрывает красиво, изогнув шею и вжав голову в матрас. Запах ее оргазма Сид ощущает прежде, чем она кончает: запах ее тела, крови, страха и стыда. Джон чувствует, что взрывается, не в силах выйти из нее, хоть и знает, что не должен был этого делать. Он кончает в нее, обмякшую, с одним громким стоном, порочит ее глубоко, оставляет в ее теле след, частицу себя. Никто не касался ее так глубоко — и никто кроме него больше не коснется. Элизабет созналась ему. Поэтому Элизабет теперь принадлежит ему. Джон целует ее в мокрый лоб, убирает темные пряди, прилипшие к вискам — но чувствует маленькие кулаки, упирающиеся в его грудину. Лиззи отталкивает его, скидывает с себя с отчаянным стоном и отворачивается, сворачивается в комок на мокром матрасе, поджав колени к груди. Ее темные волосы рассыпаются по подушке, и она становится совсем маленькой, его маленький падший ангел. Он замечает свою метку на ее ребрах — «гнев», его собственноручное клеймо. Джон касается его кончиками пальцев. Теперь он клеймил ее гораздо глубже. Элизабет подрагивает, глотая слезы, не позволяя себе плакать, хоть ее лица Сид не видит. Она не оплакивает потерянную невинность, нет — это колючие слезы, слезы гнева. Просто Лиззи наконец-то увидела свет, который не хотела впускать в себя. Джон обнимает ее сзади, прижимается к влажной спине, обвивает рукой, касается шеи, груди, находит кисть ее руки, ее пальцы — она вырывает руку. Он пробует снова, крепко сжимает ее пальцы, скрестив со своими. — Ну же, Лиззи. На этот раз она не вырывается. Он заключает Элизабет в объятья, целует в шею, но его тело вдруг покрывается холодным липким потом. Джон чувствует слабость — слабость не физическую. На миг, всего на какой-то короткий миг, ему кажется, что это не она проиграла. Это он проиграл. Джон резко перекатывается на спину, оставив руку на ее бедре, моргает в потолок. Нет, это же он вывел ее из темноты, это он показал ей истину. Маленькая мерзавка. К его горлу подбирается тяжелый ком. Нужно поговорить с Отцом. Отец спасет его душу от искушения. Сид рычит, вскакивает на ноги и идет прочь из комнаты, бросив напоследок взгляд на маленькую темноволосую фигурку и небольшое пятно размазанной крови на матрасе. Элизабет Портман проиграла. Да, это она проиграла — иначе и быть не может.