Ноги сами приносят

      Два поэта в одной кровати. Для меня звучит это глупо. Когда смотрю на него, чувствую себя обманутым. Когда впускаю имажиниста в квартиру, это чувство приумножается. Серёжа, вы, откровенно говоря, мне надоели. Лучше бы прямо, в лоб, да не елозя отвечали, любите или нет. Не могу. Глаза болят, видеть как он снова и снова изгаживает себя в кабаке, трется с новой женщиной, а о вчерашнем мне даже не помнит. Деревенского лирика, видно, жутко забавляет это. Вот Есенин вновь в моей кровати. Пьяный вдрызг. Спит. Забулдыга. Ложусь рядом. Дух кабака при нём. Волосы ужасно сильно растрепаны. Вертится в беспокойном сне. Утыкается мне в шею холодным носом и затихает. Бормочет несуразицу в своём счастливом полубреду. Мягкий голос успокаивает меня…       Щелкнул курок у виска. Раздался выстрел. А после ничего. Ни его волос, ни голубых счастливых глаз. И даже голоса не слыхать. Тьма распласталась вокруг. Разлеглась надо мной своей тушей. Поднимаю тяжёлые веки. Вижу всё ещё сопящего Есенина рядом. Смахиваю пот со лба и притягиваю воняющего перегаром мужчину ближе, но тот противится, фыркает, щекочет меня своей кудрявой чёлкой. Просыпается всё-таки, скотина.       «Вы разве не помните, товарищ Есенин, как сами лезли в объятья? Вы разве не знаете, что я вас боюсь потерять?» Зачем поднимает на меня свои сонные, и от того полузакрытые глаза? Вижу, душой он до сих пор в душном, пропитанном табачным дымом кабаке. Улыбается. Зевает. Чувствую, что сейчас точно не выдержу этого спокойствия на его довольной роже. Выгоню к чертям собачьим. Перестану себя мучить. Но деревенский поэт за собой дерьма не чует. Жалуется на сквозняк. Щурится от солнечного света, падающего прямо в глаза. Теперь смотрит на меня. Уже без пьяного огонька в глазах. Смотрит пронзительно и серьёзно.       — Что же, так и будете здесь сидеть и молча разглядывать меня? — не понимаю его вопроса, а может просто не хочу отвечать, потому что на языке вертится яд, который я бы прямо сейчас выплюнул ему в лицо. Балалаечник не дожидается ответа. Уходит, чтобы умыться, а возвращается с каплями воды на румяном, по-настоящему мальчишечьем лице. На голове привычный бардак. Рубашка застегнута наспех, неправильно. Раздражает этот беспорядок. Он вытирает мокрые щеки рукавом. Говорит, что не нашёл полотенце. Смеётся от чего-то грустно, не свойственно ему. Садится, жмется ближе ко мне и как будто стесняется близости. Говорит, перебарывая дрожь, появившуюся в голосе. — Вы наверное злитесь, Владимир. Злитесь на меня. Знаю. Смотрите, словно сейчас готовы придушить. А я не хочу скандалов с вами. Да и не по своей воле я, уже в который раз здесь. Ноги сами приносят. А вы зачем-то впускаете.       Слышу — смеётся. А в голосе такая тоска. Заглядываю в лицо — на щеках слёзы. И так всё вокруг нелепо и не нужно становится. Думаю, что если бы поэт насовсем перестал вот так приходить ко мне, не постучал в дверь поздней ночью. Прекратились бы эти неловкие объятия, ни к чему не приводящие споры, простынь, измятая его телом. Всё это он, как и я, вычеркнул бы из своей жизни навсегда и стал оставаться на ночь у своей милой, которую он сегодня любит. Мне блевать хочется. Да так противно. «Он её сегодня любит — не меня.»       — Не позорьте себя, Серёжа! — выкрикиваю в надежде, что он прекратит этот цирк, но Есенин не слышит. Не хочет слушать, содрогаясь, роняя слёзы. И я обнимаю его. Успокаиваю, поглаживая по спине. Нет в нём никакой серьёзности. Как был деревенским мальчишкой с горячей душой, так им и остался. Надеюсь, что не погубит он эту душу до конца, ведь хорошо пишет, пускай даже про свои берёзы. Сейчас имажинист, отбросив всё, уйдёт. Знаю ведь, что уйдёт. Может даже не попрощавшись. Но мы продолжаем сидеть. Он молчит. Слушает часы, стук которых доносится из коридора. Для чего-то взлохмачивает волосы. Спрашивает, поворачивая личико в мою сторону. — Володя, а хотите я вас поцелую?       — Ещё чего! — ему в своём пьяном омуте уже ни к чёрту. Горят глаза-звёзды и всё равно, что я, что баба какая. Он горбится, а меня жалость берёт, сгребает в свой кулачище. Зачем же так? Встаю с постели. Хочу задернуть шторы. Солнце бьёт лучами. Весна всё-таки. Лирик выходит из комнаты, накидывая лёгкое пальто и пошатывается, надевая башмаки, а меня как обухом по голове. Точно внутри что-то дёрнулось. Что-то уже затосковало по моему ночному гостю. Смотрю как Есенин собирается, а отпускать не хочется. Это само по себе странно. Поправляю его воротник. Есенин смотрит в сторону. Обиженно и недовольно кусает нижнюю губу. Говорю не Сергею — себе, но поэт тоже ловит каждое слово и на это смеётся вновь, вопреки мокрым глазам, слушая глупые раскаяния из моих уст. — Стал бы я позволять такие вещи, когда вы весь в слезах? Вытретесь для начала.       — Володя, что вы только что сказали? — ещё до этого его виноватый и печальный взгляд теперь становится живым и теплым. Лирик осторожно убирает мои руки от пиджака. Сам же не смею дышать. Есенин что-то говорит. Видимо мне. Его голос такой тихий, что я не пытаюсь даже вслушаться. Мне сейчас достаточно его честных, спокойных глаз. Всё это есть у меня покуда он не отвернётся, чтобы потом хлопнуть входной дверью и бесшумно выскользнуть на улицу, в весну. В эту дрянную весну! Поэт смотрит. Ждёт, что отвечу. Боится зачем-то. Я бы успокоил его, но сам не лучше.       — Я сказал: «не забудьте прийти завтра». — соображаю какую-то глупость, касаясь его запутанных светлых волос, чтобы чувствовать, как сильно поэт дрожит. Он безуспешно пытается успокоиться. Чуть слышно ругается. Млеет точно девочка. Старается как можно ближе. Опускает голову мне на грудь и вкрадчиво шепчет одними губами, заставляя меня наклониться ближе, чтобы он мог задать свой вопрос. — А может, вы ко мне?        Он не отводит глаз. Ладонью дотрагивается до моей щеки, губами касается уха. Смотрю на имажиниста, как баран на новые ворота, а Есенин в ответ — влюбленно. Ничего не соображаю. Не могу оттолкнуть. Чувствую робкий поцелуй и обветренные, сухие губы. Мне кажется, если я отпущу его кудри, которые так крепко сжимаю в кулаке, то он сейчас же исчезнет. Оттягиваю назад его голову. Вздох Есенина переходит в полустон. Меня больше не хватает. Серёжа здесь. Волосы щекотят. Глаза нежностью пропитаны. Голос лирика срывается. Выцеловываю его шею, руки, лоб, пылающие жаром губы. Усмехаюсь. Внутри спокойно становится, но не спросить не могу. Не перестаю обнимать мужчину. Серьёзно смотрю на него, приподняв брови. — А ранней ночью про меня забудете, ведь прав я? Пойдёте к женщине…       Но Есенин смеётся. Улыбается. Краснеет. Замолкаю на полуслове. Думаю, что же имажиниста так позабавило? Серёжа крепко сжимает мою руку и качает головой, пряча счастливые глаза. Разглядывает пол. — Не было никаких женщин, Володь. Ноги приносят только к вам.