Выбор Адель

На следующее утро Адель получила записку от Вильгельмины. Без лишних церемоний, графиня просила оказать ей честь и посетить ее комнату после полудня «для беседы и чая». Было ли это искреннее приглашение или завуалированный вызов? Быть может, за светской учтивостью фразы таился холодок стальной ловушки. Или в этих строках мерцал тот самый блеск возможности — шанс наконец узнать, что задумала Вильгельмина. Сомнения, трепет и нерешительность остались за порогом. Адель вошла в комнату с прямой спиной и спокойным, почти отрешенным лицом. — Милая моя! Как хорошо, что ты пришла, — улыбка Вильгельмины сияла. — Что бы ты предпочла? Мне сегодня прислали восхитительный кофе. — О, графиня, вы так любезны. Благодарю, но кофе не для меня. — Что ж, тогда чай, — кивнула Вильгельмина служанке. В комнате повисло молчание, нарушаемое лишь осторожным звоном фарфора. Адель не сводила глаз с пары изящных чашек, что появились на столике. В памяти, как проклятое эхо, всплыло недавнее донесение: служанка, шепотом докладывающая о визите графини к аптекарю. Медленно, словно изучая музейный экспонат, Адель взяла чашку. Поднесла к лицу — вроде бы вдыхая аромат, на самом деле выискивая скрытые ноты миндаля или меди. Затем так же неторопливо поставила на блюдце. Ложка звякнула оглушительно-противно. — У вас такой вид, моя дорогая, будто вы заподозрили в чае мышьяк, — Вильгельмина в недоумении приподняла бровь и демонстративно отпила из своей чашки. «В самом деле, она меня не отравит. Слишком дорого обойдется», — с этой мыслью Адель сделала маленький, но решительный глоток. Вкус был самым что ни на есть заурядным — крепкий бергамот, листовая заварка, ничего больше. Следуя безупречному ритуалу, Вильгельмина завела речь о затянувшейся непогоде, о безвкусице новых фасонов и прочих пустых материях, что были фоном и ширмой для истинных намерений. Искусно, будто вышивая по тонкому батисту, графиня одним незаметным стежком меняла узор, пока под невесомым полотном светской беседы не проступил жесткий, как каркас корсета, контур главного вопроса. — Я думаю, мы начали не с того, — Вильгельмина, отставила чашку с легким, но отчетливым звоном. — Почему бы нам не… попытаться наладить отношения? Адель мысленно усмехнулась. Конечно же она не верила в бескорыстную дружбу, предлагаемую такой особой как Вильгельмина. Это был не шаг к примирению, а тактический маневр — смена долгой осады на осаду с переговорами. — Я к вам всегда относилась с глубоким уважением, — сдержанно произнесла Адель. — Мне казалось, наши отношения уже установлены в тех рамках, которые предписывает общество. — Ах, эти сладкие, душные рамки. Они ведь так легко бьются, — вздохнула графиня, её взгляд лениво скользнул по граням хрустальной вазы на столе, будто измеряя прочность стекла. — Вчера ты, кажется, обмолвилась о моем покойном супруге. Он был личностью незаурядной. Когда я выходила за него, мне казалось, я обретаю не мужа, а скалу — такую прочную, нерушимую опору. Он был полон сил, в нём билась такая яростная жизнь, что заражала всех вокруг. А потом… его не стало. За один день. Врачи говорили о внезапной лихорадке, о слабости сердца… Вильгельмина подсела ближе, словно собиралась поведать нечто личное. — Слухи, конечно, поползли. «Отравили», — шептались в углах. Некоторые заходили дальше, обвиняли Альберта. Чистейший вздор! Он боготворил отца. Но вот что по-настоящему любопытно, так это поведение самого Альберта. Он настоял на срочных похоронах. И с тех пор — ни слова. Ни с кем. Кроме тебя, моя дорогая. Адель охватило замешательство. Что это было — шутка или тонкая провокация? Альберт тщательно обходил тему своего прошлого, никогда — ни единым словом, ни намеком — не прикасаясь к ней. Его молчание было не просто тактичным умалчиванием, а непроницаемым барьером. — Он не говорил об этом, увы, — призналась Адель. — Неужели? Как же можно устоять перед твоей искренностью? — Вильгельмина откинулась на спинку кушетки, мягко вздохнула, будто сожалея о чём-то упущенном. — Ты такая ясная. Такая открытая. Уверена, любой почувствовал бы доверие. Я-то уж думала, такому светлому созданию, как ты, Альберт доверил бы всё. Ах, как бы мне хотелось понять, что случилось на самом деле. — Боюсь, вы переоцениваете моё влияние, — сказала Адель. — Альберт доверяет мне ровно столько, сколько считает нужным. Я не вправе ничего выспрашивать. — Ну, разумеется, вы не должны, — тихо произнесла графиня, и в её голосе зазвучала тёплая, опасная убедительность. — Но вы можете.

***

Дни текли тихо и однообразно, сменяясь, словно страницы в старой, давно прочитанной книге. Установилась сухая погода, и в воздухе, начисто утратившем последние воспоминания о летнем зное, витало дыхание зимы. Адель исправно приходила к заброшенному колодцу ровно в восемь утра. Она стояла в тени осыпающихся деревьев, прислушивалась, но в ответ ветер лишь завывал в пустоте. Вестей от Кристиана не было. С каждым днём внутри Адель зрела тревога — тихая, но неотступная. «Неужели он забыл о моей просьбе?» — мысль жужжала в голове назойливой мухой, не давая покоя. После тщетного ожидания ноги сами несли девушку от колодца на обрыв. Здесь, на самом краю, ветер бился с удвоенной силой. Казалось, здесь можно было сидеть вечность, впитывая суровое очарование открывающегося вида: гладь озера внизу, холодная и невозмутимая, и низкое серое небо, нависшее над застывшим миром тяжёлым саваном. На обрыве мысли обретали ясность и болезненную остроту. Адель думала о многом, но в первую очередь — о Юлиане. С той самой ночи началась череда их странных свиданий. Их желала сама Адель, движимая упрямой, почти одержимой нежностью. Юлиан сопротивлялся, отгораживался — благопристойностью, долгом, молчанием, — но Адель видела в этом лишь глухую оборону, которую нужно было взять измором. И она брала, терпеливо и настойчиво. Она не ждала от близости страсти; это было скорее давно предрешенное событие. Логичный финал для чувства, которое начиналось как детская привязанность и медленно, неотвратимо взрослело. Но когда Адель пыталась заглянуть дальше, в будущее, перед её внутренним взором возникала пустота. Хотела ли она связать свою жизнь с Юлианом? Стать его женой? На этот вопрос не было ответа. Мысль о браке повисала в сознании тяжелым, чужим камнем, не находя ни отклика, ни надежной почвы. Адель думала и о Вильгельмине. Об этой внезапной, липкой, как патока, игре в «дружбу». Что скрывалось за улыбкой графини? Не было никаких иллюзий: речь шла не о внезапной душевной потребности в обществе именно её, Адель, персоны. Нет, здесь было замешано нечто другое. «Чего она хочет?» — вопрос жёг изнутри, как тлеющий уголёк, раздуваемый каждым новым взглядом, каждым многословным комплиментом. Может, графиня просто проверяла девушку — на прочность, на глупость, на бдительность, чтобы в нужный момент надавить? Или здесь скрывался иной, более конкретный расчёт? Мысли метались, натыкаясь на острые грани догадок, но не складывались в целостную картину. Однако, отбросив все маловероятные варианты, Адель допускала: Вильгельмина действительно что-то искала. Какую-то нить в лабиринте прошлого Альберта. И нельзя было позволить себя использовать. Но нельзя было и упустить шанс разглядеть карты в руках графини. Оставалось одно — подыграть. Подыграть и быть в курсе событий, ведь Адель усвоила главное правило этого дома: опаснее всего — оказаться последней, кто узнает правду. Особенно если правда эта — о тебе самой.

***

После той беседы Адель то и дело пыталась подвести Альберта к разговору о прошлом. Не для графини — для себя. Девушка и сама начала испытывать интерес ко всей этой истории — тлетворный, неотвязный, как желание отворить дверь, за которой шепчутся. Однажды, во время прогулки в саду, Адель задала прямой вопрос: — Альберт, а каким был ваш отец? Вы редко о нём упоминаете. У вас сложились доверительные отношения? Она произнесла это с видом простодушного любопытства, но сама услышала в своем голосе фальшивую ноту. Вопрос, заданный вслух, прозвучал куда более цинично чем в мыслях. — Отец? — Альберт сделал паузу, доставая портсигар, будто этот жест требовал всей концентрации. — У нас с ним все было в полном порядке. Стандартные для нашего круга отношения: он дает наставления, я их выслушиваю. Он был человеком старой закалки. Считал, что излишняя эмоциональность портит характер. В его интонации не было ни злости, ни тепла — лишь ровная, выхолощенная констатация факта, как будто он зачитывал цитату из хроники. — Но… — начала Адель. — Кстати о розах, — мягко, но неоспоримо перебил Альберт, делая лёгкий жест рукой с сигаретой, будто рассекая её вопрос в воздухе. — Ваш сад прекрасен в этом году. Особенно эти алые сорта у фонтана. Это ваша работа? Следующую попытку Адель предприняла за чаем, в гостиной, залитой скудным ноябрьским светом. На этот раз девушка решила зайти издалека. Вместо прямого натиска — уклончивое, почти дружеское любопытство. — Я слышала, вы какое-то время жили в городе? Наверное, вам довелось посетить немало светских приёмов? — Увы, да, — отозвался Альберт. — Поверьте, тот сезон выдался на редкость унылым. Плохое шампанское, надушенные сплетницы, бесконечные разговоры о скачках. Очень утомительно. Думаю, вы понимаете. А я бы предпочел проводить вечера с хорошей книгой. Адель едва сдержала улыбку. Она видела Альберта с книгой лишь однажды — и это была скандальная новелла про монаха-развратника с иллюстрациями, не оставляющими места для фантазии. Это открытие развеяло все иллюзии насчёт литературных предпочтений Альберта (которые, впрочем, совпадали с собственными предпочтениями Адель). — Это же было после смерти графа? — мягко, почти небрежно спросила она. Полуулыбка на лице Альберта не дрогнула, но в глазах что-то метнулось — словно одернутая занавеска на мгновение открыла пустую, тёмную комнату. — После многих печальных событий. Но не будем о них вспоминать. Потерпев очередную неудачу, Адель лишь занесла эту попытку в свой мысленный дневник как ценный опыт и на следующий же день нашла Альберта в оранжерее. — Каким вы были до того, как переехали сюда? — начала Адель, лениво раскачиваясь на плетёных качелях. — Вы, наверное, много путешествовали? Я слышала, вы покинули город довольно внезапно. Почему? — Путешествия — слишком громкое слово, — Альберт токнул качели сильнее. Верёвки вздрогнули, подбрасывая сиденье, и лёгкий подол платья Адель взметнулся, открыв на миг щиколотки, словно мимолётный намек на уязвимость. — Громкое? Вы так считаете? — Да. Разве путешествие — не просто бесцельное блуждание из одного места в другое. А что до перемен… Разве не все мы в какой-то момент понимаем, что пора остановиться? «Опять. Ни одной живой детали, только дурацкие аллегории и намёки.» — Ну всё равно расскажите, — голос Адель прозвучал игриво, но вместе с тем упрямей. — Не думаю, что мои скитания кого-то заинтересуют. — О, это вы зря… Адель замолчала, почувствовав, как ладонь Альберта легла ей на спину — не нежно, а с безраздельной уверенностью хозяина, проверяющего качество шелка. Плавным движением он провёл рукой от поясницы к лопаткам. Мир сузился до этой линии огня. Адель перестала дышать, превратившись в одно большое ожидание. Но ожидание разрешилось не прикосновением пальцев. Альберт наклонился, и его губы обожгли шею девушки у самого края волос. Коротко, без тени сомнения. — Кхм! — внезапно из-за кустов, словно черт из табакерки возникла Катерина. — Ой, — пискнула Адель, она сорвалась с качелей и, не помня себя, бросилась прочь, чувствуя на коже жгучее клеймо поцелуя и тысячу игл чужого взгляда.

***

Прошло еще несколько томительных дней, каждый из которых тянулся, как год. И вот, наконец, у колодца появился Кристиан. Адель ощутила, как с её плеч спадает тяжкий, каменный груз ожидания. Но облегчение было мимолетным — лишь вдох перед прыжком. Его сменило жгучее, лихорадочное нетерпение, от которого слегка дрожали пальцы. — Вы здесь. Слава Богу, — вырвалось у нее прежде, чем она успела подобрать более подходящие слова.

— Прошу прощения за долгое ожидание, фройляйн, — Кристиан протянул ей многострадальный дневник. — Архивы поглотили меня с головой. И должен признать, ваша догадка верна: эта история окутана таким густым мраком, что его едва ли можно назвать просто слухами. — А я уже начала думать, что вы от меня сбежали, — шутка прозвучала слишком нервно. Адель сделала шаг навстречу, её пальцы сжали переплёт ещё до того, как она это осознала. — Но вы здесь, и это главное. Что же удалось обнаружить? — Обнаружить удалось не так уж много. — Но о графине? — Да, её в скором времени вызовут на допрос. — И мне следует волноваться? — вырвалось у Адель. — Нет, — успокоил Кристиан. — Это связано с другой историей. С громким банкротством. — О, да, я что-то слышала, — поспешно кивнула Адель, чувствуя, как у нее холодеют кончики пальцев. — Но подробностей не знаю. Умоляю, объясните. — Вы разве не читали газет? — искренне удивился Кристиан. — Фрау Августа приказывала их сжигать, не разворачивая, — горько усмехнулась Адель. — Мне не позволяли даже прикоснуться. — Да, прошу прощения, — Кристиан откашлялся, переходя к сути. — Итак. После смерти мужа графиня унаследовала состояние: два особняка, сеть магазинов, солидный капитал. Однако через несколько лет грянуло оглушительное банкротство. Суд официально признал фрау фон Бергман несостоятельной. Началась опись имущества, а газеты пестрели унизительными вызовами кредиторов. Долг оказался астрономическим. Графиня пыталась оправдаться: всеми делами единолично заправлял управляющий, она подписывала лишь то, что он ей подсовывал… — И суд её оправдал? — не выдержала Адель. — Напротив. Признали должницей. И тут всплыла самая мрачная деталь: всё имущество было в залоге, а деньги бесследно испарились. По закону полагался полицейский обыск с изъятием бухгалтерских книг. Но каково же было изумление, когда выяснилось: книг нет. Ни одной. Всё, что могло пролить свет на финансовые махинации или хоть как-то обелить графиню, исчезло без следа. — Управляющий… — выдохнула Адель, начиная понимать.

— Именно, — коротко кивнул Кристиан. — Схема ясна: сначала легальные манипуляции, потом — подделка подписей, причём всё — в обход любой отчётности… Итак, кредиторы подали заявление с требованием найти и привлечь этого человека. Но… В этой тяжёлой, многозначительной паузе было больше смысла, чем в любых словах. — Он скрылся, — тихо, но с леденящей уверенностью произнесла Адель. — Да, — подтвердил Кристиан. — Управляющего так и не нашли. Удалось выяснить лишь одно. Этот управляющий был тесно связан с фрау Августой. Воздух, казалось, загустел от значения этих слов. Опавшие листья, подхваченные ветром, закружились в неистовой пляске — хрупкой, хаотичной и обречённой, будто сама запутанная правда. — Наверное, вам пора идти, — тихо, но твёрдо произнёс Кристиан, окинув взглядом аллею. — Будет неловко, если нас обнаружат вместе. — Да, вы правы, — согласилась Адель, сделав шаг назад, но не уходя. — Но позвольте задать ещё один, последний вопрос, господин Мейстер. Меня беспокоит Альберт. Он выстраивает стену вокруг своего прошлого. Отец, похороны… Мой вопрос, возможно, груб и бестактен, но, возможно, вы знаете причину? Кристиан задумался. Его лицо, обычно такое открытое, на мгновение стало непроницаемой маской. — Не хочу вам лгать, — наконец произнес он. — У меня есть догадки о причинах. Но если я расскажу, это и будет верхом бестактности. — Прошу вас, — Адель сделала шаг вперёд, её взгляд, широкий и ясный, впился в Кристиана, не позволяя уклониться. — Это касается не только меня, а всего, что здесь происходит. Я должна знать. — Хорошо, — Кристиан сдался легко, будто и сам хотел открыть Адель правду. — Думаю, вы действительно должны это услышать. Он сделал паузу, собираясь с мыслями, будто подбирая слова. — Это началось за несколько месяцев до смерти графа. С Альбертом случилось несчастье: падение с лошади, сломанные рёбра, мучительная боль. Врач прописал сильнодействующие препараты. И вскоре Альберт уже не мог обходиться без лекарств. Граф, узнав об истинных масштабах зависимости, принял беспощадное, но, как он верил, единственно верное решение. Он поместил сына в… — осторожная, но выразительная заминка, — …в частную лечебницу. Разумеется, это вызвало между отцом и сыном жестокую ссору. Альберт посчитал сей жест предательством. А через три недели граф неожиданно умер. Альберта с трудом вытащили из больницы, привели в более-менее приемлемое состояние, чтобы он мог присутствовать на похоронах. Но сам Альберт, по собственным позднейшим показаниям, ничего не помнит. Ни похорон. Ни тех дней, что привели к ним. Ни тех, что наступили после. Сплошная тьма. Провал. Кристиан замолчал. — Простите. Больше мне нечего добавить. — Не извиняйтесь. Вы и так сказали слишком много, — голос Адель звучал тихо, почти шёпотом. Она сделала шаг вперёд, не решаясь протянуть руку. — Спасибо вам. За все. Это… значит для меня очень много. — Берегите себя, Адель, — ответил Кристиан. — И будьте осторожны со всем, что теперь знаете. — Постараюсь, — она позволила себе маленькую, печальную улыбку в ответ. — До свидания, господин Мейстер. Адель накинула шаль, ещё раз кивнула ему, и на этот раз в её кивке была не просто вежливость, а тихая благодарность. Она медленно пошла по аллее, обернувшись лишь один раз, когда расстояние между ними стало уже приличным. Адель чувствовала, что Кристиан многое недоговаривает и многое смягчает, однако, сказанного было достаточно, чтобы сложилось общее представление. Страницы из дневника Катарины всплыли в памяти с ледяной ясностью. Описание вялой апатии Альберта, его отрешенного взгляда — всё это совпадало с картиной зависимости. Но Кристиан говорил о сильной боли. Лауданум, эта безобидная настойка для дамских нервов, не справилась бы с такой мукой. Тогда что? Ответ возник сам собой, чёткий и неумолимый, как приговор. Морфий. То самое «сильнодействующее лекарство», которое могло и заглушить боль, и превратить человека в беспомощного узника собственного сознания за считанные недели.

***

Дневник Катарины ждал своего часа. Его нужно было вернуть бесшумно, словно он и не покидал пыльного ящика комода. Удивительно, что кузина до сих пор не хватилась пропажи — уж она-то ворвалась бы к Адель с гневными обвинениями. Но этого не произошло. Не иначе как сама судьба благоволила расследованию. Адель выжидала, затаившись в полумраке своей комнаты. Катарина не выходила из своих покоев два дня, но сегодня вечером обязана была спуститься на веранду — в этом Адель была почти уверена. Почти. Тишина вечера казалась хрупкой, искусственной, как натянутая струна. И вдруг — струна лопнула. Снаружи, грубо ворвавшись в ночную тишь, раздался скрип колёс по гравию и следом — звонкий и развязный смех Вильгельмины Адель прильнула к окну, отодвинув край занавески ровно настолько, чтобы одним глазом заглянуть во двор. Вильгельмина, покачиваясь и смеясь, с трудом выбиралась из экипажа, а господин Шнайдер помогал ей, услужливо поддерживая под локоть. «О, — холодно констатировал внутренний голос Адель, — наверное, прямо с того самого допроса. Ну и мерзость». Но в следующий миг девушку охватило чувство куда более острое и личное. Словно знакомый, давно позабытый аромат духов — тяжёлый, удушающий, с примесью табака и вина — донёсся из прошлого. Воспоминания просочились сквозь время. Перед глазами поплыл другой двор, другое окно, из которого маленькая Адель наблюдала, как её отец с той же почтительной, похабной галантностью помогает сойти на землю очередной даме в блёстках и мехах. Эта сцена повторялась много раз, она въелась в память. И Вильгельмина сейчас — с её кокетливым платьем, переливами меха на плечах — была отражением тех женщин, порождением того же, враждебного, порочного, но такого манящего мира. Адель резко отступила в полумрак, оборвала воспоминания. «Дневник», — жёстко напомнила она себе. Скоро — очень скоро — Катарина пойдет пить чай на веранду. Оставались считанные минуты. Вот — где-то вдалеке стукнула дверь, раздались приглушенные шаги. Адель отодвинула ящик стола и охнула. На бархатной подкладке зияла пустота. «Не может быть. Я же положила его именно сюда. Я видела это». Холодная тревога, сковавшая грудь, переросла в леденящую панику. Неужели кто-то забрал дневник? Адель зажгла лампу и принялась лихорадочно выдвигать ящики один за другим. Содержимое — пачки писем, пузырьки с чернилами, папки с нотами — с глухим стуком падало на пол. Адель подняла крышку бюро, встряхнула каждый лист чистой бумаги. Заглянула в узкую щель между задней стенкой и ящиком. Ничего. «Должен быть, должен быть здесь!» — стучало в висках. С отчаянием, граничащим с яростью, Адель опустилась на колени, наклонилась так низко, что щекой коснулась холодного паркета, заглянула под кровать. В серой полутьме маячили только контуры старого сундука да клубки пыли, похожие на спящих мышей. Она переползла к креслу, отодвинула его. Там лежала одна-единственная пуговица. Больше ничего. Адель замерла на полу, опираясь на дрожащие руки. Дневника нигде не было. Он исчез.