Выбор Адель

Часовня стояла на отшибе, на краю заброшенного кладбища, словно кость, обглоданная временем. Над входом чернел осыпающийся барельеф, где лики святых стерлись до бледных, безмятежных призраков. Холодное рассветное солнце золотило лишь верхушку шпиля, а внизу все еще цеплялись сизые, осязаемые тени. Воздух обжигал легкие запахом сырости, тления и чего-то невыразимо древнего. Адель вышла из прохладной тени рощи, и взгляд её сразу наткнулся на Кристиана. Он стоял неподвижно, спиной к ней, и в его чуть напряжённой позе, в линиях безупречного костюма, было что-то такое, отчего на мгновение перехватило дыхание. В этом колеблющемся мире он один казался незыблемой осью, точкой опоры. Сухой шелест шагов Адель заставил Кристиана обернуться. В его взгляде не было ни удивления, ни тревоги, лишь спокойная готовность. — Фройляйн Адель, — произнес он. — Я начал беспокоиться. — Господин Мейстер. Простите за столь ранний и необычный визит. — Обстоятельства редко бывают удобными. Вы в безопасности? Адель кивнула слишком резко и невольно оглянулась на пустынную дорогу. — Пока да. Но я не уверена, надолго ли. Взгляд Кристиана скользнул к роще, из которой недавно появилась Адель. — Позвольте спросить, вы шли сюда одна, через лес? — Да, — выдохнула Адель, и в этом слове зазвучала усталая гордость. — Не стоит беспокоиться, господин Мейстер. В юности я часто проделывала этот путь, сбегая в город тайком. Кристиан молча выслушал, и в уголке его губ дрогнула тень укоризны и чего-то ещё, похожего на досадливое восхищение. — Для юной девушки это небезопасно. — Я понимаю риск. Но ведь и провожать вы меня не можете, не так ли? Наше появление у стен поместья вызовет куда больше вопросов, чем моя одинокая, хоть и безрассудная, прогулка. Адель сделала паузу, собираясь с мыслями. — Итак, я хотела вот о чем поговорить. Я нашла дневник моей кузины Катарины. Случайно, разумеется. Адель извлекла из-за корсажа тетрадь и замерла, ожидая недоверия, вопросов, непонимания. Но Кристиан лишь медленно кивнул, и его лицо стало более сосредоточенным. — Там говорится о многом, — продолжала Адель. — О смерти графа фон Бергмана. Об угрозах, которые Августа бросала графине Вильгельмине. О странных обстоятельствах разорения… — она замолчала, переводя дух и закончила уже почти беззвучно: — И мне кажется… мне кажется, за всем этим скрывается преступление. Разобраться в этом можете только вы. Понимате, у меня дурное предчувствие. Распутать эту историю — значит обезопасить мою жизнь. Адель опустила ресницы, стараясь придать лицу выражение трогательной невинности, которая, как она считала, не оставляла мужчин равнодушными. — Ваши подозрения, фройляйн, увы, не беспочвенны, — произнес Кристиан, и в его интонации впервые прозвучала тяжелая нота. — Я уже ознакомился с обстоятельствами кончины графа, и они весьма неоднозначны. В свое время дело было громким, газеты смаковали каждую деталь. Постойте, но разве Альберт ничего вам не рассказывал? Адель с досадой покачала головой. «А я и не догадалась спросить». Она немного помолчала, подбирая слова, и наконец выдавила: — Только можно сделать так, чтобы ваш… этот ваш начальник ничего не узнал? — К сожалению, не могу обещать. Ответ прозвучал сухо и окончательно. Адель бессильно вздохнула, с болезненной ясностью представив господина Шнайдера — как он с мерзкой ухмылкой читает самые постыдные, самые грязные откровения из дневника. — Но обещаю, что приложу все усилия, чтобы разобраться, — голос Кристиана прозвучал приглушенно, но с той несгибаемой твердостью, что не оставляла места сомнениям. Кристиан взял дневник. Пальцы скользнули по потертой коже переплета с изучающей осторожностью, будто он силой одного прикосновения пытался прочесть скрытые на бумаге тайны. Внезапно из-за поворота послышался скрип — отдаленный, но отчетливый. Сердце Адель сжалось в ледяной ком. Она инстинктивно шарахнулась вглубь тени, вжавшись в шершавую, холодную стену часовни. Повозка, груженная сеном, с оглушительным скрипом медленно проползла мимо. Адель закрыла глаза, чувствуя, как волна паники медленно отступает. — Господи, я, кажется, стала совсем нервной, — выдохнула Адель. — Это не впечатлительность, фройляйн, а здравый инстинкт, — поправил её Кристиан, — Вам и правда пора. Но оставьте пока дневник у меня. — Как же мы встретимся? Мне нужно его вернуть. Я могу прийти сюда… — Нет, не сюда, — он мягко, но твердо перебил её. — Я не могу позволить вам одной бродить по этому лесу. — Тогда знаете старый колодец рядом с поместьем? — предложила Адель. — Только, умоляю, никаких записок. Я буду ждать там каждый день в восемь утра. Приходите, как только вам удастся что-то узнать. — Хорошо. Но не ждите меня слишком долго, фройляйн Адель. Если я не появился через четверть часа — уходите. И возвращайтесь на следующее утро. Как будто просто гуляете. Адель кивнула, чувствуя, как его слова — и забота, и тревога — тёплой тяжестью ложатся на сердце. — Берегите себя, — произнёс Кристиан, и в его голосе впервые прозвучала не только привычная сдержанность, но и что-то личное, что-то, предназначенное только ей. Ещё один взгляд — быстрый, полный немых вопросов и смутной надежды, — и Адель развернулась, подхватив подол платья. Она почти побежала по тропинке, не оглядываясь, чувствуя на спине его пристальный взгляд, который провожал её до тех пор, пока тень рощи не поглотила её окончательно.

***

Вечером Адель решила спуститься к ужину. Ещё на лестнице она услышала голоса — из столовой вновь доносились звуки одного из тех бессмысленных споров, что служили лишь ширмой для невысказанных конфликтов. — …называть велуте вершиной соусного искусства — это не вкус, это вульгарность! — вещала тетушка Маргарета, и Адель почти физически ощутила, как она поджимает губы. — Бешамель — это порядок, гармония, светская условность в соуснике! — Ваша бешамель, дорогая, безжизненна, как засохшая штукатурка! — насмешливо парировала Вильгельмина. — Велуте — это душа! Это соус с биографией! Сделав глубокий вдох, словно собираясь нырнуть в холодную воду, Адель вошла в столовую. Она бесшумно скользнула к своему месту, но укрыться не удалось — Вильгельмина уже обратила на неё внимание. — Ах, Адель, наконец-то! — голос графини прозвенел, как хрустальный колокольчик. — Вижу, вы поправились? — Благодарю за внимание, — сухо поблагодарила Адель. — Скажите, дорогая, — Вильгельмина наклонилась так, будто собиралась посвятить в великую тайну, и подмигнула. — Чью сторону займёте в нашей маленькой дискуссии? Выбор соуса, поверьте, многое говорит о человеке. — Боюсь, мой выбор вас разочарует. Я ценю соусы, не перебивающие вкус блюда. Как и в беседах: суть важнее приправ. В этот момент на пороге появилась Катарина. Её взгляд, устремлённый на Адель, был тяжёлым, как свинцовый груз. Но вместо привычного раздражения Адель ощутила нечто странное — знакомая неприязнь теперь была отравлена горьким осадком жалости. Адель знала о Катарине нечто, чего та сама, возможно, не помнила или старательно изгоняла из памяти. И это знание висело между ними тяжёлым, невидимым занавесом. — Где же Юлиан? — спросила Адель, чтобы разорвать это давящее молчание. Катарина вперилась в неё с новой силой. Её взгляд кричал без единого слова: «А ты разве не знаешь? Всё из-за тебя». — Наверное, в библиотеке, — поспешно отозвалась Маргарета, пытаясь разрядить натянутую, словно струна, атмосферу. — Печитывает какие-то старые фолианты — А знаете, — вдруг начала Адель, откладывая вилку с изящной небрежностью, — пока я болела, мне вспомнился покойный граф. Ваш супруг, Вильгельмина. Она будто бросила камешек в воду и теперь наблюдала, как круги расходятся по гладкой поверхности. Бровь Вильгельмины едва ощутимо дернулась вверх, но лицо осталось невозмутимой маской светской любезности. Однако Альберт заметно напрягся, словно воспоминания о покойном отце вызвали в нём бурю давно похороненных чувств. — Удивительно, — добавила Адель ещё тише, заставляя всех инстинктивно наклониться к ней. — Какие порой образы приходят во время болезни. Я вспомнила вашу псарню, Вильгельмина… да, да, именно её. Про псарню она сказала наугад. — О, псарня! — звонко рассыпался смех Вильгельмины, но её глаза, холодные и неподвижные, напоминали осколки льда. — Мда, славное было время. Какие у нас были борзые — изящные и такие преданные. Ласковые, вы уж простите, словно одалиски в гареме… Помнишь, Альберт, того лиса-оборотня, что целый сезон держал в страхе всю округу? Рыжий призрак, что вел свору по таким чащам, будто сам дьявол указывал ему дорогу. И которого свёкр в шутку прозвал… как же он его прозвал? — Не помню, — сдавленно проговорил Альберт с любезно-кислой миной, но Адель ясно видела, как сжались его пальцы вокруг бокала и как напряглась линия плеч. — Неужели? — удивилась Вильгельмина Альберт, не поднимая глаз, тихо и чётко ответил: — Тогда меня не было. Я был в городе, — и на его губах вновь застыла эта натянутая улыбка. — Ах, да, конечно, прости, дорогой, совсем забыла, — Вильгельмина обвела взглядом стол, словно актёр, оценивающий зал перед главным монологом, и томно взмахнула платком. — Какая же это была охота!.. Пока графиня с увлечением пересказывала забавные случаи с охоты, Адель внезапно осознала странную и тревожную вещь: она не знала об Альберте ровным счётом ничего. Все эти красивые слова, пылкие записки, что Альберт ей посылал, — разве они что-то говорили о нём? Или были лишь частью тщательно разученной партией, ролью в изящной светской пьесе? Альберт никогда не рассказывал о себе, о своём прошлом, ловко уклоняясь от прямых вопросов, будто не желая ворошить былое. Даже описания из дневника Катарины — эти непростительно длинные, подозрительно восторженные страницы — разве они раскрывали личность Альберта? Нет, они говорили лишь о его пристрастии к лаудануму. За всем этим не было самого человека — лишь чужие проекции, тени и иллюзии. Но эта реакция Альберта — спонтанная, почти что импульсивная — была иной. В ней заключалось больше прямоты, чем во всех его выученных любезностях и напыщенных комплиментах, вместе взятых. «Что ты скрываешь, Альберт?» — пронеслось в сознании Адель с внезапной остротой. «И почему твоё единственное подлинное чувство, которое я увидела, — это… страх? Боль? Тревога?» А еще был поцелуй. Тот единственный, стремительный, украденный в сиреневом сумраке аллеи. Воспоминание обожгло Адель, бросив огненный румянец на щеки. Это было невыносимо. Все слова Альберта казались фальшивыми, каждый взгляд — тонким расчетом. Но этот поцелуй… Почему ее тело отказывалось его забыть? Почему эта острая, унизительная память прожигала ее насквозь, смешивая стыд с чем-то темным, грешным и непрошеным? Адель сжала в кулаке тонкое полотно салфетки, заставляя себя дышать глубже и ровнее. Да, Альберт обманывал ее. Но хуже всего было то, что в ту секунду в саду она, вероятно, обманулась сама.

***

Больше за ужином не произошло ничего примечательного — ничего, что стоило бы запомнить или обдумать. Обычные колкости, притворное равнодушие, звон приборов. Но для Адель эта скучная пьеса была лишь антрактом, тихим преддверием ночи. И когда дом наконец затих, погрузившись в сон, Адель прокралась к комнате Юлиана. Ни звука, лишь гнетущая тишина, густая и вязкая, сочилась из-за его двери. Рука сама поднялась для стука — быстрого и легкого, пока разум не успел взять верх. — Войдите, — донеслось изнутри. Голос показался приглушенным и бесконечно уставшим. Юлиан сидел у камина, в котором тлело последнее полено. В комнате пахло алкоголем и чем-то терпким, лекарственным. — Юлиан… — шёпот Адель потонул в густом, неподвижном воздухе. — Мы же хотели поговорить вечером. — Хотели, — безжизненно повторил Юлиан. Адель сделала шаг ближе, сложив руки перед собой, словно кающаяся грешница. Юлиан медленно повернул к ней лицо. В его взгляде не было укора — лишь глубокая, бездонная усталость, будто он только что вернулся из далекого и тяжкого пути. — Прости меня, — выдохнула Адель, и слова показались ей убогими и ничего не значащими. — Я не знала, что творю. Это была минутная слабость, ослепление… Она ждала обиды, отчуждения, ледяной стены. Но в ответ губы Юлиана дрогнули, и на них проступила бледная, усталая тень улыбки. — Ты всё ещё сердишься на меня? — выдохнула Адель. — Нет. Я не в силах сердиться на тебя, — произнес Юлиан с мучительной, нежной тоской. Адель мягко опустилась на край кровати и жестом, не терпящим возражений, подозвала Юлиана. Он подчинился без слов. Сел рядом. Его плечо почти касалось плеча Адель, и она чувствовала исходящее от него напряжение, словно от струны, готовой лопнуть. — Что с тобой? — тихо спросила Адель. — Раньше всё было так просто… — ответил Юлиан. — Помнишь наши прогулки? Чердак? Книги? А теперь, что происходит? Я даже не знаю, как это назвать, Дельхен. Адель помнила. Не события, а самую их суть, растворенную в ощущениях. Пряный запах старого дерева и пыли на том самом чердаке. Золотые квадраты солнечного света на полу, в которых кружились мириады пылинок. Сладковатый аромат бумаги, и роман, который они читали, сидя плечом к плечу на скрипучем полу. И потом — бесчисленные вечера, когда Адель, прижавшись к спине Юлиана, слушала, как он читает ей вслух. Нет… она, конечно не слушала. Нравоучительные романы навевали на неё тоску. Обняв Юлиана, Адель думала о другом. Её мысли были далеки от морали и наставлений. Они были полны смутными, но жгучими желаниями; томлением, от которого теплела кровь и учащалось дыхание. В те моменты она мечтала не о прочитанном, а о запретном. — Я не имею права говорить это, Делль, — голос Юлиана дрожал, и в нём послышалась боль, которую он тщетно пытался сдержать. — Но я больше не могу… Я не выношу, как ты смотришь на Альберта. Ты смотришь на него так, будто лишь он один способен понять тебя. Искренняя мука в его словах пронзила Адель, вызвав волну жгучей жалости и стыда. — Ты несправедлив, — прошептала она. — Справедливость здесь ни при чём. Наверное, я просто ревную. Ничего такого не было. Я не смотрела на него. Но всё равно… Прости меня, Юлиан. Прости, что довела тебя до этого. Извинения повисли в воздухе, породив хрупкое, зыбкое перемирие. Призрачное и невыносимое. Но одних слов было мало. Адель требовался аргумент весомее, который стал бы доказательством прощения. Она прильнула к Юлиану, стирая любое расстояние. Её губы нашли его губы — уже не порывисто и горько, как утром, а медленно и настойчиво. Это был не вопрос, а утверждение. Юлиан на мгновение поддался порыву, его объятие стало ответом. Но лишь на мгновение. — Нет, Адель… — он прошептал, отрываясь от ее губ. — Ты для меня важнее всего. Слишком важна, чтобы порочить. Каждое наше тайное прикосновение будет пятном на твоей репутации. А не вынесу мысли, что стал причиной этого. «Он так благороден. Так честен. Мораль в нем сильна», — с умилением подумала Адель. Но этот светлый образ был тут же опалён другим — тёмным и сладким. А готова ли сама Адель превратиться в искушение? Стать той единственной причиной, ради которой он отречется от своих правил? Безусловно. Адель знала истину: мораль — это лишь тонкий лак, что трескается от первого дыхания страсти. И вместо того чтобы отступить перед честностью Юлиана, Адель вцепились в складки его рубашки с новой, отчаянной силой. — Хватит, — прошептала она, почти касаясь губами его губ, так что каждое слово становилось поцелуем. Она чувствовала, как дрожь пробежала по телу Юлиана, но он не отстранился. Его дыхание стало прерывистым, и в этом она увидела не отпор, а мольбу. Мольбу, которую он никогда не осмелился бы высказать словами. — Мы оба не в себе, — проговорил Юлиан. — Не стоит совершать ошибку, о которой придется жалеть. Но разве могла Адель пожалеть? Та жажда, что тлела в ней годами, была куда мучительнее и правдивее любой, даже самой горькой, ошибки. Молча Адель взяла дрожащие руки Юлиана в свои и мягко, но неумолимо направила их к застежкам и шнуровкам. Ее пальцы были уверенным проводником для его неумелых, спотыкающихся прикосновений. Ткань, наконец поддавшись, медленно разошлась с тихим шелестом, похожим на вздох. Ладони Юлиана легли на обнаженные плечи Адель, но это был не жест страсти, а жест примирения. Адель закусила губу, но не от испуга, а от торжества. От долгожданного падения в пропасть, которого она так жаждала. Ее пальцы впились в его волосы, спутывая, притягивая его губы к своим. Мир сузился до трепета кожи, до прерывистого дыхания, до темноты, в которой не было ни сожалений, ни прошлого, ни будущего.

***

Спустя неопределённое время — Адель не следила за часами — она вышла из спальни Юлиана. Тьма в коридоре казалась густой и почти осязаемой, пахла пылью и старым деревом. Адель кралась, прижимаясь к прохладной стене, вжимаясь в каждый выступ. Она не шла — она стелилась, будто тень, отрывая подошвы от пола с болезненной медленностью и ставя их снова, перенося вес тела с носка на пятку с величайшей осторожностью. Мысль билась, как мушка в стеклянной банке: «Только бы ничего не скрипнуло. Ни одна половица». Казалось, сама древняя усадьба затаила дыхание вместе с ней, замерла в ожидании. Секунды растягивались, становясь липкими и тягучими, как смола. И в этой тишине, нарушаемой лишь шепотом её собственного платья, она была совершенно одна — со своим секретом, своим страхом и горячими воспоминаниями о только что пережитом, которые теперь казались опаснее любой ловушки. Адель даже остановилась, скрывая улыбку за закушенной губой. То, что произошло, было… неожиданно. Она вспоминала: прикосновения Юлиана, выдавали неопытность, в его объятьях не было силы — лишь трепетное, почти молитвенное благоговение. Его взгляд, прикованный к ней, был немой мольбой о разрешении, и в глазах пылал всё тот же невысказанный вопрос: «Ты правда этого хочешь?» И в этом не было той всепоглощающей страсти, о которой Адель читала в романах. Была лишь хрупкая, доверчивая близость, которую ей пришлось вести за собой. Адель улыбнулась, пытаясь осмыслить случившееся. Как так вышло? В конце концов, вся инициатива исходила от неё. В памяти всплыли тактильные образы: как её бёдра мягко, но неумолимо сомкнулись на его бёдрах, как её тело начало двигаться — медленно, почти церемонно, без страстного порыва из романов, в неловком, прерывистом ритме, который она сама и создавала. Но этого оказалось достаточно. Адель прекрасно чувствовала собственное тело. Все свои тайные отклики и желания, все тропинки собственной чувственности, изученные в долгие ночи. Её наслаждение было глубоко эгоистичным, но в этом не было жестокости — лишь полная поглощенность собственными ощущениями. Адель не думала об удовольствии Юлиана — ей было достаточно собственного. Каждое движение, каждый вздох были подчинены только ее собственному открытию. В этот миг существовала только Адель — ее тело, ее дыхание, ее нарастающий восторг. Адель тряхнула головой, сбрасывая наваждение, будто стряхивая с ресниц паутину. «Ничего не изменилось, — сказала она себе, выпрямляя плечи. — Абсолютно ничего». Адель медленно прошла в зимний сад, но там ее ждал сюрприз. В арочном проеме она с удивлением обнаружила графиню. Вильгельмина стояла неподвижно, словно мраморное изваяние. Адель застыла в ужасе. Но когда Вильгельмина медленно подняла взгляд, Адель прочитала в нем не подозрение, а пустоту. Губы, всегда поджатые в едкую усмешку, были безвольно полуоткрыты, плечи, обычно гордо отведённые назад, теперь были опущенны. — Графиня, — Адель попыталась взять себя в руки. — Я не знала, что вы здесь. — О, я ценю уединение этого места. После сегодняшнего разговора я вспомнила о покойном муже. Голос Вильгельмины изменился, из него исчезли сладкие, ядовитые нотки, остался лишь сухой, холодный пепел. Она сделала паузу, и её взгляд скользнул мимо Адель, уходя в тени коридора, будто в прошлое, недоступное никому другому. — Смерть графа, конечно, была весьма загадочной, — продолжила Вильгельмина, делая паузу. И ее слова мгновенно обрели нужный вес. — И как печально, что Альберт до сих пор не может примириться с утратой. Вильгельмина вздохнула, и этот вздох был необычным — в нём слышалась неподдельная, горькая усталость, будто графиня несла на плечах бремя, о котором никто не догадывался. Она внезапно подошла вплотную к Адель, нарушив любое допустимое расстояние. От неё пахло духами — лавандой, за которой угадывалась истеричная нотка жасмина. — Но знаете, что самое интересное? — сказала графиня тихо, почти интимно. — Альберт никогда, слышите, никогда не делился со мной своими подозрениями. Ни единым словом. Затем Вильгельмина будто спохватилась. Её взгляд снова сделался отстраненным, маска светской непринужденности вернулась на место в мгновение ока. — Ах, простите, — произнесла она уже прежним, сладковатым тоном, отступая на шаг. — Меня что-то занесло в воспоминания. И быстрыми, беззвучными шагами графиня скрылась в темном проеме двери, оставив Адель в одиночестве.