Перерождённые. Прощённые и свободные

***

      Снаружи было темно, грузно, пасмурно. Тяжёлый воздух противно осел на коже и в лёгких. Реджина побежала по дорожке, миновав калитку, остановилась и увидела спину Свон, удаляющуюся слишком быстро. Реджине пришлось бы пробежаться.       — Эмма стой! — крикнула она, потому что не ощущала больше в себе энергии, чтобы догонять. Не в этот раз. Не на её каблуках.       Эмма продолжила идти.       Над головой грянул гром. Реджина подняла взгляд на затянутое густыми тучами небо. Почти чёрное, оно нависло над ними, давило, угрожая в любую секунду рухнуть на высушенную солнцем землю.       — Эмма, не смей снова бросать меня! — удаляющийся силуэт замер. — Хватит убегать, — Реджина больше не кричала. Она знала, что её слышат. — Вернись домой, Эмма.       Первые крупные капли упали на раскалённый асфальт. Эмма медленно развернулась. С опущенной головой и повисшими вдоль тела руками она двинулась на встречу Реджине. С каждым, словно причиняющим боль, пройденным метром усиливающийся дождь будто утяжелял ей ноги, делая шаги всё медленнее.       Реджина ждала. Летний ливень испортил причёску, тушь, наверное, потекла, прикушенная нижняя губа и гулкий стук в грудной клетке. Из этой клетки измученное сердце дало о себе знать. Оно устало бороться. Оно желало утешения. Оно требовало любви.       Реджина, следила за Эммой, пока та не преодолела последний метр, представ перед ней, как грешница перед великим судом — каясь, но зная, что не будет ей прощения.       — Я так больше не могу, — Эмма подняла голову. Голос дрожал. Слёзы смешались с дождём.       — Что ты не можешь? — голос Реджины тоже дрогнул.       — Всё там, — сквозь зубы выдавила Эмма, жёстко постучав по своей голове. — Там всё напутано. Там так много всего. Я… я знаю, что я не для тебя. Я так всё хорошо помню-ю-ю… — последнее слилось в мучительный вой. — Я знаю и всё равно не могу прекратить это! Это всё время там! — Эмма ударила себя по грудине. Где-то там билось её страдающее сердце. — Там всё время так больно, Джина. И я так больше не могу. Не могу любить тебя и не быть с тобой, — обречённость со всхлипом.       — Тебе и не надо больше, — прошептала Реджина, облизала соленые губы и развела руки в стороны. — Обними меня.       Мрачное небо разрезало белым. Секунда, две, три…       Эмма обняла. Упала на колени и обняла за ноги, уткнувшись в них лицом. Её плечи задрожали.       — Прости меня, — слились с громом вырванные из плача слова. Молящий вой мученика. — Господи, пожалуйста, прости меня! — Небо ответило яркой впышкой и новым раскатом.       Реджина опустила ладонь на промокшие волосы Эммы, наблюдая, как её белая майка становилась прозрачной. Она подняла лицо дождю, мгновенно смывавшим всю соль с кожи.       — Пора нам простить себя, — пробормотала она, то ли себе, то ли Эмме или самому Небу и нагнулась, чтобы поднять Эмму с колен. — Посмотри на меня, — ни то просьба, не то мольба. Реджина мягко зажала заплаканное лицо в ладонях и приподняла.       Ресницы дрогнули. Ещё один сдавленный всхлип, и Эмма открыла глаза.       — Я люблю тебя, — прошептала Реджина. Ответом ей стали распахнувшиеся в неверии глаза и приоткрытый в шоке рот.       Всё верно. Всё так и должно было быть. Реджина поняла, приняла простую истину — это всегда была Эмма. Её Крошка-Эмма. С самого начала и теперь до самого конца. И она сделала единственно-правильное на данный момент — притянула Эмму к себе и прижалась к её губам.       Оглушающий треск свыше заставил вздрогнуть, прижать к себе крепче подрагивающее тело. Губы жадно искали друг друга, дарили ласку и сладкую боль. Дыхание сбивалось, смешивалось, сливалось в одно на двоих. Руки сжимали, тянули, царапали, ткань, кожу, душу. Два силуэта, насквозь пропитанные летним дождём, теплом, любовью.       Реджина отрывается первой, берёт Эмму за руку, молча, под барабанную дробь в груди, ведёт в дом. В холле их встречают вопросительные взгляды. Реджина находит глазами Рэйчел, затем рядом стоящего Генри, потом снова Рейчел. Та в ответ понимающе кивает и обнимает Генри за плечи. Реджина в благодарность кивает ей и ведёт Эмму дальше к лестнице. Для остальных у неё лишь покачивание головы. Они поняли, отступили.       Они оставляют мокрый след на ступенях, а наверху ковровое покрытие заглушает их шаги. Тем отчётливей слышатся ускоряющиеся удары спущенного, наконец, с тормозов сердцa. Тем явственней ощущается разливающееся по телу тепло, будоражащее, обещающее превратиться в жар. Она машинально сильнее сжимает доверчиво врученную ей руку в своей. В ответ получает переплетение пальцев.       Реджина замирает у двери в свою комнату, прижимает горячий лоб к прохладному дереву. У неё нет сомнений. Это как финальный вдох перед прыжком вглубь. Мягкое касание рук надёжным обручем ложится вокруг талии. Ласковая щекотка носом у шеи и тёплое дыхание пускают мурашки по коже. Реджина выдыхает и ныряет.       Клубы пара заполнили ванную комнату и где-то там в душевой кабине угадывался силуэт из двух сплетённых тел. Плавное изучающее скольжение рук по гладкой коже и тихий шёпот из ласковых слов и трепетные поцелуи в плечо, изгиб локтя, запястье и каждый кончик пальцев. И в каждом поцелуе невысказанные вслух слова любви, клятвы преданности, а между ними скулящая мольба о прощении. Губы, то сливались в ненасытном поцелуе, то дрожали, когда с них срывалось судорожное рыдание из смеси счастья и неверия. И снова нежность слов и ласка рук и губ заверяли, что всё не сон. С ними уходило одиночество, смывалась в водой и пеной боль, затягивались раны. Две души скинули оковы. Свободные, они позволили себе любить. Они позволили себе простить. Они позволили себе жить.