Hush

      Для него больше не существует мира. Не существует ничего из того, что находится снаружи, вне подгнивающих стен затхлого дома. Иногда ему кажется, будто и времени тоже нет, только картинки за окном. Одна, черная такая, периодически сменяется на другую, посветлее — так Декарт узнает, когда день, а когда ночь. Это единственное, в чём он может быть точно уверен, потому что стекло окна в его комнате, покрытое тонкими, но густыми слоями грязи и пыли, не даёт нормального обзора. По этой причине Декарт не знает о тех красивых цветах, растущих где-то вдалеке в поле. Впрочем, не он один.       Она тоже не знает.       Здесь всегда царит идеальная тишина. Хозяйка этого дома и вправду хорошо постаралась, чтобы не было слышно и звука для её неестественно чутких ушей. Никакого плача жертв из подвала, никакого громкого слова с собственных уст. Не слышно более и парня наверху, который в первые дни своего заключения стучал в дверь и выкрикивал грязные ругательства в сторону пожилой женщины. Теперь же Декарт понимает, чем чревато его невежливое поведение, поэтому, как и она, перестал говорить. Всё, что осталось для него — тихое шарканье стертых каблуков за стеной и скрипучий, словно плохо смазанные петли, голос старухи. Декарт ненавидит этот голос, терпеть не может её длинную ночную рубашку, незрячие белые глаза и вечно открытый рот с кровоточащими деснами. О, как он мечтал, чтобы какая-нибудь муха залетела в эту мерзкую пасть, чтобы проклятая ведьма подавилась ею и уснула вечным сном. Проблема состояла в том, что даже мух здесь нет. Бабушка никогда не открывает окна, ведь именно этого она и боится — шума.       Еле слышно он зовёт её дряхлой сучкой, когда она подкладывает капкан прямо возле его кровати. Делает она это обычно по причине неугодного ей поведения, а не из-за какой-то там ненависти. Можно ли вообще ненавидеть свой будущий обед? В его случае, возможно. Лишь однажды парень попался на эту уловку, еще в первую неделю, в которую он не мог ступить за порог своей новой комнаты и не получить деревянной дубинкой по голове. Теперь каждый раз, открыв глаза и приподымаясь на постели, Декарт первым делом устремляет взгляд в пол, чтобы убедиться в одобрении старухи, а содранная кожа с огромным уродливым шрамом напоминают ему, что находится он в этом доме чуть ли не целую вечность.       Сколько, кстати, он здесь уже? Месяц, год? Декарт не знает. Знает только, что старая стервятница оставила его «на потом».       Он старался выбраться, но не сумел. Не смотря на страх, старался сохранять свой привычный оптимизм, шутил со старухой и надеялся, что сумеет проскользнуть мимо неё. Конечно, проскользнуть мимо-то он способен, но не из этого дома. Этот дом, этот старый барак буквально трещит по швам, и Декарт просто не верит, что здесь нет никаких непрочно закрепленных досок, что он не может обхитрить какую-то старую бабушку. Бабушку, которая должна быть медленной, уставшей и больной в силу возраста, но по неизвестным ему причинам похищает людей и занимается каннибализмом. Да как ей это удаётся, чёрт возьми? Этого Декарт тоже не знает.       Обычно целыми днями он сидит в комнате. Дверь комнаты всегда заперта, если только сам Декарт вновь не решится на попытку бегства, или старуха не придёт. Она заходит два раза в день, это он запомнил настолько хорошо, что теперь всегда ведет обратный отсчет от семи тысяч двухсот секунд, как только продерет глаза. После того, как проверит пол на наличие капкана, конечно же. Она заходит, оставляет ему тарелку с на удивление съедобной пищей и исчезает в дверном проеме, звякая ключом в замке. Декарту думается, что она могла бы заходить чаще, если бы не её неприязнь к шуму, поэтому отчасти он даже рад тишине.       Шутка. Он ненавидит тишину.       Второй раз пожилая женщина его навещает, когда искаженное подобие окна постепенно чернеет, но не до конца. Она навещает его вечером, и всё каждый раз происходит одинаково. Спасительный звон ключа в замке, отвратительная застывшая гримаса на прогнившем от отсутствия солнечного света лице, поворот и двойные шаги до соседней комнаты — Декарт всегда намеренно громко ступает на половицы, наблюдает за тем, как поблескивают от бешенства пустые глаза бабки и улыбается. Смеется он теперь редко или только в своих мыслях, но легкие улыбки для него позволительны — она ведь ничего не видит, и он понял это еще в первый день. Каждый вечер старуха приводит его в ванную, выходит и закрывает за собой дверь на ключ. Дальше у парня есть ровно двадцать, как он считал, минут, чтобы помыться, и он до дрожи рад позволению ему сделать это самостоятельно. Нет, прикосновений этих сморщившихся и намозоленных от постоянного держания дубинки рук он бы не вынес.       Вода здесь теплая, но ржавая, как и почти вся старая ванна, сделанная из железа. От этого запаха ржавчины его не спасут никакие бруски хозяйственного мыла, которые он иногда вдыхает в свои легкие, надеясь забыть тот старческий, преследующий его каждый день. От понимания, что она моется в той же ванне, ему иногда становится невыносимо плохо. Тогда Декарт сидит некоторое время, пялясь в одну точку и слушая, как светло-коричневая струя течет из крана, разбивается о поверхность железа и уходит в сливное отверстие. В такой момент обычно в голову приходит осознание всех мучений старой ведьмы, когда она моется и слышит шум от воды, и именно в этот момент Декарт смеется. Не так громко, потому что даже прячась в подвале от этих звуков, старуха может услышать.       Он успевает вытереться выцветшим желтым полотенцем с маленькой дырочкой по середине, одевается прежде, чем она войдет и погонит его обратно в комнату. Там, возле кровати, его уже ждет вторая за целый день тарелка с едой, а вечером это всегда какие-то фрукты. Их приходится разделывать на части, потому что один раз парню уже посчастливилось попробовать апельсин с английской булавкой внутри, которую бабушка забыла извлечь.       Затем Декарт ждет, пока пыльные стёкла одного-единственного окна в его комнате окончательно не покроются черным цветом, не оставят никаких еле видных промежутков и наконец покажут, что стены его банки на самом деле не такие уж и невидимые. Он ложится на деревянную кровать с жестким коричневым матрасом — простыни бабка не стелит, как, впрочем, и одеяла. Только одна небольшая подушка из серого пуха.       Так теперь проходят его дни.