Скажи, что любишь меня, еще раз!

Сакура той весной цвела по-особенному прекрасно. Светло-розовые лепестки рано прорезались из почек, распустились во всей красе и стали уже опадать, кружась в причудливом танце. Солнце наконец-то стало выглядывать из-за туч, освещая эти лепестки и улочки с розовыми дорожками. Мир будто бы заново проснулся и стал наполняться энергией и радостью. В классах было уже душно, поэтому ученики все чаще стали замечать открытые окна, из которых дул приятный весенний и свежий воздух. Тонкие солнечные лучи прорезались сквозь шторы и падали на парты, слегка покачивались и отражались от экранов телефонов, обложек для тетрадей и часов. Шото зачарованно смотрел на все происходящее вокруг, будто бы находясь в состоянии сна. Он наблюдал за лепестками за окном, за дергающимися шторами, за падающим в класс светом. Все это будто бы происходило отдаленно, не здесь, не сейчас, не с ним. Он смотрел на все словно на прекрасную и сложную картину, рассматривал каждую мелочь и пытался уловить единую мысль, объединявшую все эти предметы. Но ее, естественно, не было. Это был обычный школьный день, когда все ученики просто учились, усердно писали что-то в тетрадях и отвечали на вопросы учителя. Такие дни были редкостью для их академии, ведь больше часов отводилось на практические занятия. Теория же была второстепенным, но немаловажным звеном в их становлении героями. Шото огляделся, смотря на весь класс и с интересом наблюдая за пылью, которая была особенно видна сейчас в лучах солнца. Будто бы волшебная пыльца летала по всему классу и кружила прямо около его парты. Тодороки не мог оторвать взгляд от всего происходящего, любая вещь цепляла его внимание и отвлекала от урока. Вдруг его взгляд сместился с этой пыли на подергивающиеся кудряшки. Его слух уловил еле слышимое бормотание, которое при этом нарушало тишину всего класса. Он увидел парня, что сидел через несколько парт. Его зеленые локоны дрожали от слабых дуновений свежего воздуха и от его же движений — он так забавно потрясывался, когда упорно что-то писал в свою тетрадь. Рубашка с короткими рукавами открывала его тощие, мраморные руки, усеянные мелкими веснушками, а галстук, так небрежно завязанный, давил на тонкую шею, поэтому Мидория так часто его поправлял. Тодороки засмотрелся на это маленькое зеленоволосое чудо, и тот вдруг резко остановился, поднял голову и обернулся. Видимо, почувствовал на себе взгляд Шото. Тодороки не отвел глаза, лишь одарил парня легкой улыбкой и тот, краснея, повернулся к себе. «Мидория такой забавный и милый, когда краснеет», — подумал про себя Тодороки и, пытаясь вернуться к теме урока, вновь уставился в тетрадь. На ней лежал белый лепесток, который, видимо, занесло сюда из открытого окна.

***

Шото вернулся в общежитие UA уже под вечер. Подготовка к предстоящему экзамену на лицензию выматывала, и он жутко хотел спать. Зайдя в здание, Тодороки увидел, как все играют во что-то в гостиной и яростно обсуждают разные темы, что-то крича и смеясь. Он тяжело вздохнул. Настроения находится здесь со всеми вообще не было, и он поспешил удалиться. Пока звонкий голос Мидории не остановил его: — Тодороки-кун, не желаешь присоединиться? Шото посмотрел на его красненькое от смеха личико и улыбку, но мотнул головой и пошел к своей комнате, надеясь, что не расстроил парня своим ответом. Он стал подниматься по лестнице и все еще слышал голоса своих одноклассников. — Ладно, Деку, моя очередь! — радостно закричала Урарака. — Правда или действие? — Правда, — ответил Изуку. И если бы не следующий вопрос от девушки, Шото бы просто это проигнорировал и пошел в свою комнату дальше. — Тебе нравится кто-нибудь? Тодороки замер и прислонился к перилам, наклонив голову вниз и внимательно слушая Изуку. Длинные и ледяные пальцы скользили по перилам, сердце забилось, кажется, быстрее, а в горле резко пересохло — он нервничал. Хотелось узнать ответ, но почему и сам не понимал, не мог сказать наверняка. Может это было обычное дружеское волнение, которое он познал впервые, а может и вовсе человеческое любопытство. Изуку молчал, и это выводило из себя еще больше. Руки дрожали, ноги, казалось, подкашивались и так и норовили подкоситься. Нервишки знатно шалили, и Шото просто надеялся, что это никак не связано с тем, как Изуку стал иначе выглядеть, как вдруг резко стал таким милым и симпатичным мальчиком. Скорее всего, он просто волновался за друга. — Ну, есть один человек… — услышал тихий голос Изуку. И что-то внутри будто бы взорвалось. Он не знал, какие испытывать эмоции: радость, грусть, разочарование или приподнятость? Тодороки все еще стоял на лестнице, прижавшись к ней телом и упираясь пальцами прямо в перила. В комнате что-то кричали, пытались выяснить, в кого влюблен Мидория, но тот отнекивался. И Шото, улыбнувшись, поднялся по лестнице и, слегка покачиваясь, будто бы пьянея, направился к комнате. Казалось, он был доволен, что узнал такую информацию, что был теперь осведомлен о том, что Изуку впервые влюбился. Но что-то было не так. И это что-то все больше не давало покоя. Открыв дверь своей комнаты, он тут же снял обувь и плюхнулся на кровать. Спать хотелось невыносимо, но эти эмоции, вызванные ответом Мидории, бушевали внутри. Шото точно не знал, почему это вызвало такую бурную реакцию внутри. Тодороки часто стал засматриваться на Изуку, вечно следил за его движениями, переживал на практике, лишь бы его друг ничего себе не сломал, а когда это случалось, то он тут же бежал за медсестрой и после уроков сидел возле него, если раны, ушибы или очередные переломы (серьезно, Изуку, не надоело еще кости себе ломать?) были сильными. А по вечерам было трудно расставаться. Он ловил на себе теплый взгляд Мидории, который с дикой скоростью растапливал лед в груди, видел сияющую и добрую улыбку парня и слышал прекрасные, но такие обычные слова: «Спокойной ночи, Тодороки-кун». И после этого уже не хотелось отпускать его, хотелось провести как можно больше времени вместе, не хотелось расставаться и быть наедине с собой. Он долго думал над этим странным и приятным щемящим чувством в груди, однако, не мог понять, откуда оно взялось, и почему он его чувствовал. Может он ему просто нравился как друг и теперь он переживал за его влюбленность. Как никак, а навряд ли она у него взаимная. И он совсем не хотел, чтобы его друг заболел такой опасной болезнью, пусть это и казалось полнейшим бредом и выдумкой. Убедив себя в том, что ничего такого в этом нет и не стоит раздувать из мухи слона, Шото разделся и лег спать, надеясь, что никогда никого не полюбит и не станет испытывать боль из-за невзаимной влюбленности. Любовь для него стала чем-то закрытым и совсем отдаленным, после того, как мать выплеснула кипяток ему на лицо. С того момента Шото перестал верить во что-то чистое и светлое, нежное и трепетное. И его сердце постепенно покрылось льдом, создало корочку, которая и стала оберегать от этого странного мира и чувств, ранящих душу. Он боялся этого чувства, ведь уже один раз его любовь отняли. А вдруг такое случится вновь? Вдруг он одним лишь своим существованием будет приносить боль людям? Да и кто в него вообще может влюбиться? Никто же не сможет принять его таким… С этими мыслями он погрузился в сон. На утро он проснулся с жутким кашлем. Что-то сильно драло горло, чувствовался привкус металла. Шото надеялся, что это просто простуда. Просто болезнь… верно? В голову почему-то лезли мысли о нашумевшей болезни ханахаки. Но он старался их опровергнуть. Опять же, Шото считал, что не может полюбить. Он уже разочаровался однажды, не хватало еще и смертельной болезнью заразиться теперь. Кашель прекратился, когда он выпил пару таблеток. И на этом он поставил точку. Обычная простуда. Занятия начинались как всегда рано, но на улицах уже было светло. Небо было странного серого оттенка, и от него неизвестно чего стоило ожидать, воздух был душным и сухим, а ветра почти не было. Цветки сакуры во всю цвели и опадали с безумной скоростью. Казалось, еще только вчера они прорезались из почек. Весна наступила для них неожиданно. Несколько месяцев на дорогах лежал толстый слой снега, а порой и лед. И буквально за пару недель резко потеплело, сугробы растаяли, и все начало цвести. Шото любил наблюдать за природой, за ее изменениями, за тем, как она скидывает с себя зимнее одеяло и покрывается цветами. Именно весна была его любимым временем года. Что-то было в ней такое привлекательное и манящее — то ли увеличение дня, то ли победа над зимней серостью, то ли появление россыпи веснушек на личике Изуку… Тодороки шел позади Мидории. Он смотрел на его фигуру, на криво заправленную рубашку, на красивые кудри. И внутри все сжималось. Шото не хотел идти с ним рядом. То ли боялся, то ли не мог себя заставить ускорить шаг, то ли просто убедил себя, что парню хорошо и в компании двоих друзей — Урараки и Ииды. Он отвернулся и отчего-то посмотрел на клумбы с цветами, находившееся по дороге к школе. Мужчина-садовник высаживал красивые белые цветы — астры. Продолговатые и тонкие лепестки вместе составляли какое-то подобие шарика, и это было чертовски завораживающе. Астры. Белые астры. На языке цветов означают «Скажи, что любишь меня, еще раз!», «Не могу думать ни о чем, кроме тебя…». Он знал это еще с детства. Мама часто рассказывала ему о цветах и их языке. Но почему-то Шото запомнил именно астры. Такие большие шарики лепестков, соединенные вместе с гладким стеблем и скрытой серединой. Они вызывали некий восторг у Тодороки, когда он их видел. Может от того, что эти цветы сразу связывались с воспоминаниями о матери, а может и просто были для него привлекательными…

***

Первые несколько уроков прошли незаметно. Он старался не думать ни о чем, кроме учебы, и это у него отлично получилось. Однако во время ланча знакомый голосок вновь окликнул его. — Тодороки-кун, не хочешь к нам присоединиться? — спросил Мидория, находясь у дверей рядом с Иидой и Ураракой. Шото, недолго думая, кивнул и был одарен солнечной улыбкой Изуку. В сердце что-то опять кольнуло, а внизу живота приятно потянуло. Как же он любил эту очаровательную улыбку. А самое главное — она была искренняя, и Шото это чувствовал. Тодороки направился в столовую вместе с друзьями. Во время ланча Шото не мог думать ни о чем, кроме как того, что же сделал для него Мидория. Тодороки был благодарен ему за все: за то, что раскрыл глаза, заставил поверить в себя и просто сам поверил в Тодороки, за то, что был так добр к нему… Для него это было важно. Ужасно важно. И, наверное, все эти чувства — радость в груди, покалывание в сердце и приятная боль в животе — были вызваны простой благодарностью Изуку. Шото любил своего друга. Любил как любят родителей, сестер или братьев. Тодороки подпер рукой подбородок и стал аккуратно поглядывать на Мидорию, который сидел рядом. С ним что-то было не то. — Так, Деку, — начала было Урарака, хитро улыбаясь, — ты вчера сказал, что тебе кто-то нравится. Кто же это? Мидория покрылся красным румянцем и стал как обычно размахивать руками, что-то бормотать под нос. — Я… то есть мне… это так странно… есть один человек, — бубнил он. Тодороки взял его руку и посмотрел тому в глаза заботливым взглядом. — Все нормально. Ты не обязан рассказывать, если не хочешь, — проговорил Шото спокойным и ледяным голосом, хотя внутри все визжало от такого прикосновения к тонкому запястью Мидории. Изуку уставился на него, кивнул, но руку не вынул. Он смотрел Тодороки в глаза, но не мог точно понять, какую эмоцию выражает лицо Шото. — Мидория, все в порядке? — не выдержал Тодороки. Их прикосновение начало напрягать, внутри все билось с бешеной скоростью, но что-то просто не давало отпустить эту руку. — Д-да, все хорошо. Просто мне безумно нравится один человек, — произнес Мидория, и наконец вынул руку. — А ты Тодороки? — поинтересовалась Очако, поглядывая на этих двоих. — Ты влюблен? Тодороки ничего не ответил и лишь пожал плечами. Он не знал, какого это любить, что вообще это значит, и что он должен чувствовать. Сейчас он испытывал лишь дружескую любовь — и это было для него уже достижением. А о любви в романтическом плане было рано что-либо говорить. Наверное. Урарака хотела было еще что-то спросить, но Изуку, сидевший напротив тяжело закашлял, и это напрягло всех. Урарака с Иидой тут же накинулись на него с вопросами. Тодороки же тихо сидел и старался не слушать их. Почему-то факт того, что его лучший друг влюблен и так заставлял внутри все кипеть и сжиматься. А тут еще этот странный кашель… Простуда или ханахаки? Простая болезнь или смерть? Это пугало, и он надеялся, что все же это просто вирус ходит. Да и весной заболеть очень легко — все эти перепады температур, все еще холодный ветер… Ханахаки. Раньше эта болезнь была только на слуху — он никогда не видел человека, болеющего ею за исключением парочки прохожих, но они были так далеки от него, что он даже не задумывался об этой болезни. Шото не хотел начинать загоняться по поводу того, что его лучший и единственный настоящий друг может ею заболеть и легко погибнуть. Но эта мысль казалась такой серьезной, что засела у него в голове, и он уже стал представлять самые ужасные варианты развития событий. Он не хотел, чтобы Изуку страдал, не хотел, чтобы его любовь была невзаимной. — Все хорошо, просто кашель, — пытался убедить их Изуку. — Деку, ты понимаешь, что эта болезнь стремительно развивается? Это только сейчас кашель, — обеспокоенно говорила Урарака. — Да, ты же можешь умереть от нее, если любовь будет невзаимной, — вторил Иида. — Не беспокойтесь так! Это не ханахаки, — Мидория стал говорить дрожащим голосом, и это окончательно свело Тодороки с ума. Он быстро собрал свои вещи, и сказал, что лучше вернется в класс. Друзья проводили его удивленным взглядом. На глазах у Шото почему-то выступили слезы, но он поспешно вытер их. — Тодороки, погоди! — Мидория встал, быстро схватил бенто и побежал за другом. Иида и Урарака многозначительно переглянулись. — Ты тоже заметил? — спросила девушка, открывая пакетик с помидорками черри. — То, как они друг о друге заботятся? Да, кажется, это замечают все, — ответил Иида, и Урарака хихикнула. — Все, кроме них самих. — Думаешь, он стал причиной болезни? — Кто знает, — Урарака съела помидорку и взглянула на Ииду. — Эти двое такие странные, что я порой просто не понимаю, что у них на уме…

***

Шото зашел в пустой класс и направился к своей парте. Милый голос вновь позвал его. — Что случилось? Почему ты так резко ушел? — Мидория приблизился к Тодороки. Тот не шевельнулся, лишь тяжело вздохнул. — Не хотел больше ничего слышать о ханахаки и о том, что ты можешь быть болен ею. — Оу, Тодороки-кун, — Мидория осторожно коснулся плеча Шото, и тот вздрогнул, — все нормально, поверь. Я не болен. — Точно? — Шото накрыл своей рукой ладонь Мидории, находившеюся все еще на плече. — Да, да, конечно. Я не стал бы тебе врать о таком, — прошептал Изуку, отходя от парты Тодороки. — Я просто… не знаю, что это за чувство… я слишком сильно о тебе волнуюсь. — Это нормально, мы же друзья, — Изуку улыбнулся. — Вот опять! Мое сердце снова сжалось! Я болен? Что ты делаешь? Это еще одна функция твоей причуды? — Тодороки положил руку себе на грудь и серьезно посмотрел на мальчика. Мидория рассмеялся. Солнечный свет падал на его волосы, и, казалось, что он весь светился. — Не думаю. Наверное, это простая забота или обычное волнение за друга, — он приложил руку к подбородку и посмотрел куда-то вверх, будто бы размышляя над чем-то. — А может дело в твоей причуде? Тодороки улыбнулся и убрал руку с груди. Значит, простая дружеская забота… — Хорошо, я верю тебе. Звонок оповестил их о начале урока, и оба ринулись в спортивный зал. Долгожданная практика, о которой они благополучно забыли, отдаваясь друг другу. И все было бы так же хорошо, но все же кашель Изуку очень сильно напрягал Тодороки. И эти два факта так странно совпавшие не давали покоя. А если Мидория соврал? Но как это чудо могло соврать? А если он хотел так отгородить Тодороки от своих проблем? Слишком сложно, Шото все еще плохо понимал Изуку и то, что было у него на уме. Да и будем честны, не так уж он и много о нем знал. То, что Мидория был ему другом не означало, что они общались каждый день, и Шото отнюдь не был ходячим пособием о Мидории. Изуку был слишком общительным и, казалось, весь класс был его друзьями. Кроме Бакуго, разве что… Всю тренировку Шото не мог оторвать взгляд от лучезарной улыбки Изуку, его тела, на котором так нелепо болталась белая футболка. Соврал он или нет? Вот снова закашлял, снова подставил руки ко рту. Возможно, Шото просто преувеличивал. Как Иида и Урарака. Но он даже не знал: продолжать слепо верить Мидории, убеждая себя, что все хорошо, или все же наблюдать за ним, прислушиваться к своим чувствам и переживать за парня, если это все же ханахаки. Долгожданный звонок освободил его от всех этих мыслей, но явно не надолго. Шото прошел в раздевалку, быстро переоделся и стал складывать вещи на полку шкафчика. К нему неожиданно подошел Мидория и потянул за рукав рубашки. — Пойдешь со мной? — спросил он. — А как же Иида и Урарака? — Шото старался не смотреть на парня. Сам не знал, почему. То ли боялся увидеть возможные пятна крови на губах и какие-либо другие следы от ханахаки, то ли просто стеснялся. — Они ушли вдвоем, — проговорил Изуку, отпуская рукав рубашки. Тодороки нехотя взглянул на Изуку, посмотрел в его блестящие зеленые глаза. — Хорошо, — проговорил он, хотя совсем не хотел сейчас видеть Мидорию. Они молча шли в сторону общежития, изредка бросая друг другу какие-то фразы. Разговор все никак не клеился, и они часто засматривались на природу вокруг, на розовые лепестки, что кружили в воздухе, на лучи солнца, пробивавшиеся сквозь ветки деревьев. Тодороки даже забылся и начал думать о чем-то своем. Пока вновь не вернулся в реальность и не спросил у бедного Изуку. — Так кто тебе нравится? Мидория покрылся легким румянцем, его глазки забегали, а руки скривились в странных жестах и пытались скрыть смущенное лицо. — Н-ну… есть один человек… он очень милый, — Изуку перешел на какой-то странный бубнеж, и стало совсем непонятно, что он говорил. Но по реакции парня Шото смог понять, что на примете у Мидории действительно кто-то был. — Кто она? — спросил еще раз Тодороки, смотря Изуку в глаза. Он очень хотел знать того человека из-за которого может умереть Мидория. А может и нет. Он все еще не мог решиться, что думать по этому поводу. Щеки юноши тут же вспыхнули красным, и он пытался закрыть личико ладонями из-за очередного неловкого вопроса. — Ладно, прости, не стоило спрашивать… — Шото отвел взгляд, чувствуя, как что-то защемило в сердце, как мурашки пробежали по коже так, как никогда раньше не пробегали. Неловкая пауза, казалось, длилась вечность. Никто не решался что-либо сказать, а в горле у каждого возник какой-то ком, мешающий говорить. — Мидория, — еле-еле из себя выдавил Шото, подавляя странное чувство, от которого пылали щеки и все внутри кипело, а тело не слушалось, — Каково это? Каково любить? Мидория дернулся от такого вопроса и с удивлением посмотрел на Шото. — Я сам толком не знаю. Все очень странно. Внутри будто бы пожар возникает, когда видишь этого человека. И ноги становятся ватными. И сердце стучит все быстрее. И разум будто бы отключается, отдавая всю работу сердцу… — Красиво, — ответил Шото, думая о словах Изуку и пытаясь разобраться в себе. Ведь что-то подобное и он чувствовал. — Нет, не совсем. Когда этот человек не рядом с тобой, когда он не замечает тебя, и ты для него лишь пустой звук или не больше друга, тогда сердце начинает ныть. Вся душа постепенно умирает. И мир перестает переливаться красками. — Твоя возлюбленная не замечает тебя, так? — спросил Шото, смотря на погрустневшего Изуку. — Нет-нет, замечает. Просто этого мало. Знаю, звучит эгоистично, но я хочу этого человека. И хочу не в пошлом смысле. Хочу, чтобы он полностью принадлежал мне, хочу проводить с ним все время. Хочу знать о нем все… Опять молчание. Оба парня погрузились в свои мысли, пытаясь разобраться в себе. Деревья, начинающие цвести, слабые лучи солнца. А в воздухе пахло как-то по-другому, не как каждую весну. Этот запах особенный — сладкий и горьковатый, как будто оповещающий о чем-то новом и необычном. Тодороки молча открыл дверь в общежитие и пропустил Изуку вперед. Мидория засмущался, но зашел. — Самое противное, но в тоже время приятное в любви — ты не хочешь отпускать человека когда вы прощаетесь. Ты хочешь поймать его за руку и сказать: «Подожди! Я хочу побыть с тобой еще». Это так странно, — задумчиво произнес Изуку, смотря куда-то вдаль. — Мидория, — окликнул его Шото, и юноша тут же повернул свою голову к нему и встретил уже не холодный взгляд, а заботливый, проникновенный. — Что? — прошептал он и приблизился к Тодороки. — Пообещай мне, что признаешься своей возлюбленной. Изуку оторопел, немного отошел и лишь произнес со своей типичной широкой улыбкой: — Обещаю, я признаюсь. Они разошлись по комнатам, не сказав друг другу больше ни слова. Зато речь Изуку о расставании тут же всплыла в памяти Шото. И от этого, казалось, внутри Тодороки всё горело и кричало. Он испытал тоже самое. Хотелось резко повернуть, догнать его и, прижав к себе, никогда больше не отпускать.