Йоруичи Харуно - полукровка Сенжу-Узумаки или Я просто хочу спокойной жизни

Глава 3 (Закономерность. Сирота) Тихо... Тепло... Темно... Спокойно... Тебя нет, ты Ничто, в Нигде, в Никогда. Ты умерла. Громкий крик-писк на ультразвуке вырывает из Небытия. Так кричат маленькие дети, совсем крохи – новорождённые. По глазам бьёт свет, слишком яркий. В ушах грохочет обилие звуков, слишком громких и нечетких. Дышать слишком тяжело и больно. Вокруг слишком холодно. Слишком много «слишком». Сознание мягко проваливается в дрёму в тот же миг как вокруг становится тепло, а в рот попадает что-то вкусное. Спать... спать... Хару Харуно родился 28 марта 50-го года от начала Эпохи Деревень. Иметь в родителях двух отставных генинов, которые переквалифицировались в торговцев нелегко. Впрочем, лучше пускай он/она не видит родителей, но знает что те его/её любят. Быть скоплением надежд, ожиданий и обязанностей всего клана Шихоин было гораздо, ГОРАЗДО труднее. Она снова за стеной, но это ничуть не мешает эмпатии. Эта гадина в полной мере давала прочувствовать все эмоции основы на себе ещё в прошлой жизни. И от них никуда не деться, ты ведь даже уснуть не можешь. Дорогие няни (генины сто́ят гораздо дешевле), качественные вещи (торговцы путешествуют по всем странам этого мира), обилие игрушек (которыми с интересом играет основа) и полное отсутствие ограничений, ожиданий и веры в своё чадо. С каждым днём Хару становится всё капризнее и нетерпеливее, полное отсутствие ограничений не делает ситуацию лучше. Каждый приезд родителей сопровождается вечными истериками, любой запрет вызывает взрыв слёз, любое ограничение натыкается на штыки непонимания. Пятилетие наступает внезапно, обещанная поездка в Танзаку, горячие источники и небольшая ярмарка, которая проходит тут каждые выходные. Родители счастливы, Хару в восторге. Кто мог знать, что это последний семейный праздник четы Харуно. Дорога обратно в селение оборачивается трагедией. Ночная остановка в лесу, как и огонь разожжённый для приготовления нехитрого походного ужина привлекают банду нукенинов. Десять человек уровня генин, будь их хотя бы в два раза меньше и всё могло закончиться по-другому. Но вселенная не предполагает сослагательного наклонения. В тот момент, когда Хару делает последний выдох, рушится стена и вдох делает Она. Сознание мутное, в голове бьёт набатом здоровенный колокол, а тело ощущается. Просто ощущается и всё тут. Взгляд скользит по теням, что отбрасывает костёр и ниндзя в масках с нарисованными на них животными. Именно они перебили нукенинов, только вот с опозданием на пару секунд. Прибудь они чуточку раньше и Она не заменила бы Его. Основа был бы жив. Она пропускает момент, когда проваливается в сон. Глаза открывает уже в палате госпиталя. Тело тяжёлое будто каменное. Голова ватная, во рту трубка, а на запястьях, лодыжках и сердце провода. Хочется пить, но сильнее хочется открыть глаза. Поднять руку к лицу нереально, зато можно пошевелить пальцами. В руке оказывается что-то прямоугольное, тревожная кнопка. Даже нажать на неё выходит с огромным трудом. В палату влетает врач, а тело вдруг прошибает судорога, словно молнией ударили. От неожиданности даже глаза распахиваются, корка на них хрустит. Тело выгибает дугой, только поджившие раны усиливаю боль стократно, сознание снова уходит во тьму. Новое пробуждение приносит лёгкую головную боль, потому что палата находится на солнечной стороне, солнце в самом зените, а штор на окне не было и в помине. Рядом с ней сидит женщина лет 60-ти, не бабушка. Осанка как у балерины, тонкий стан, аккуратный пучок на затылке и мягкий взгляд на равнодушном лице. Если бы она была ребёнком, то боялась бы до истерики такого человека, но глаза не врут. Память говорит, что это мать Кизаши и виделись они один раз, в день выписки из больницы. Мебуки не понравились слова свекрови и Кизаши разругался с матерью. Тем самым лишил Хару бабушки, которая могла воспитывать Хару вместо дорогих нянь. В руках женщины была небольшая чашка с водой и ватный тампон, только сейчас стала ощущаться влага на лице. Приятно. О ней так давно никто не заботился, слёзы скатились по щекам в уши. Женщина отставила чашку и взяла Хару за руку, ту в которой не было трубки с катетером. — Всё будет хорошо малыш, я рядом. Сознание мягко уплывает во тьму, по щекам катились слёзы. Следующее пробуждение радует её отсутствием трубки в горле. Провода всё ещё облетают его тело, а из вены на правой руке торчит катетер к которому ведёт система от капельницы. Рядом с кроватью на стуле сидит всё та же женщина — её бабушка, в руках у неё книга. Только сейчас он заметил, что та, как и он сам, одета в больничную пижаму. — Бкха... кха...,- попытка что-либо сказать оборачивается приступом кашля из-за сухости в горле. Бабушка помогает облокотиться на подушки и немного попить. Теперь горло не раздирают изнутри кошки. Его внимание привлекает обращение женщины к нему, она не зовёт его по имени только «малыш», «милый», «кроха». Это кажется странным, но милым. Он обязательно спросит «почему?», но только чуть попозже, ведь дрёма снова укутывает его пуховым одеялом. Таким же образом проходят несколько следующих пробуждений, он не ведёт счёт потому что слишком устал для этого. Всё что ему нужно — это сон и он спит. Очередное пробуждение практически ничем не отличается от предыдущих, кроме того что теперь его тело не сковывает тяжёлая каменная усталость. Он не чувствует головной боли которая сопровождала его всё это время, оставаясь на закорках сознания. Право слово, это даже болью назвать стыдно, если вспомнить Шихоин. Тело откликается на команды и пусть медленно, но конечности шевелятся. Рядом всё также сидит бабушка, оказывается её специально перевели в эту палату, потому что она жутко переживала за него, сводя на нет все усилия ирьенинов. Об этом ей рассказал в одно из прошлых пробуждений врач. Он вообще много говорил с ней пока она была в сознании, это помогало не терять концентрацию. Вообще её палата была почти проходным двором, дважды в день приходили ставить уколы, по утрам и вечерам был массаж, пять раз разводили еду, врач курсировал по их этажу два-три раза в день. Сказать, что ей было не скучно, значит преуменьшить труды всех этих людей, ведь они так трепетно гладили её по голове, пытались развлечь историями и шутками, особенно когда Ба уходила на процедуры. Бабушку она так и называла Ба, на вопрос почему так, просто ответила, что помнит её голос, и как отец называл ту матерью. Постепенно ему разрешили выходить из палаты, точнее выезжать на инвалидной коляске на улицу. Там было хорошо, окружающая всё природная чакра была похожа на реацу, и каждый вдох дарил крохи энергии её исцеляющемуся телу. В больнице она почти месяц.