Ржавые трубы

      Свет фонарей, яркие вывески, неоновый мир. Пожалуй, именно такое описание подходит Сеулу больше всего. Город–мираж. Город–мечта, далёкая и непостижимая. Но так считают только люди, которые никогда здесь не были. Человеку хватает месяца, чтобы привыкнуть. Сеулу хватает две недели, чтобы стать просто городом.       Хёнджин переехал в Сеул примерно полгода назад, но уже всем сердцем ненавидит его. Хотя, правильнее будет сказать, что он ненавидит не город, а прогнившую систему, по которой здесь живёт каждый.       Хван Хёнджин — главный красавчик и богатенький принц SOPA. Таковым его считает вся академия, даже не подозревая, насколько лживо это описание.       «Принц» очень красивый. Ему оплатили пластику родители. Он умный и талантливый. Семья оплатила ему репетиторов. Хёнджин трудолюбивый и усидчивый. Родители дают ему целую кучу карманных денег за работу…       Оплачено. Оплачено. Деньги. Состояние. Оплачено. Деньги…       Если бы это было реальностью. Если бы люди смогли разглядеть его настоящего. Но это невозможно. Болезнь «не видеть дальше собственного носа» в наше время, к сожалению, принята за норму, и лечить её никто не собирается.       А ведь на самом деле хочется прокричать на весь мир, что ты обычный подросток, который из кожи вон лезет, чтобы не потерять грёбаную стипендию и найти хоть немного средств на оплату квартиры. Что у тебя из семьи лишь мать наркоманка, которая только и делает, что отдаёт своё тело за гроши, дабы купить очередную дозу. Безумно хочется, чтобы услышали, но вместо этого в очередной раз губы трогает натянутая улыбка, когда несколько десятков глаз прожигают взглядом полным приторной фальши, заинтересованности и насмешки.       И Хёнджин бы давно сдался, покинул этот город через окно девятого этажа, если бы не одно место, от которого на душе становится тепло.       «Lost dream», судя по мелкой приписке «клуб» к названию, должен быть полон люминесцентных ламп, бутылок с алкоголем, громкой музыки и разгорячённых, прижимающихся друг к другу тел, но это совсем не так.       Несколько диванчиков у стены, спинки которых оснащены тонкой неоновой плёнкой, светящейся в темноте тёплым бежевым светом; небольшая барная стойка, отделанная в ретро стиле; множество виниловых пластинок, украшающих стены, и некое подобие сцены, на которой установлена барабанная стойка и несколько микрофонов — всё это настолько создаёт атмосферу спокойствия и уюта, что иной раз даже забываешь, где находишься.       Для Хёнджина это не просто место, где можно убить время, это отдельная вселенная, в которой можно скрыться от всех, будучи не раздавленным в одиночестве четырьмя бетонными стенами с ободранными обоями поверх.       Проблемы быстро уходят, стоит ему заказать свой любимый безалкогольный мохито и сесть за самый дальний диванчик в самом углу помещения, скрываемый тонкой перегородкой. Отсюда открывается восхитительный обзор на сцену при том, что самого его почти не видно.       Молодой бармен вышел из-за стойки, чтобы объявить о начале выступлений. Такое здесь было обычным делом. Группы готовят номера и выступают с ними в определённое время. Ничего необычного кроме одной группы, от которой у Хёнджина замирает сердце.       Он знает о «42» всё, хотя даже не знаком с ними лично. Группа, состоящая из пяти человек: одного басиста, двух гитаристов, клавишника и барабанщика, буквально захватила всё его внимание. Каждая песня, отдающаяся эхом в голове, когда уже нет сил держаться на плаву, заставляет вновь взять в руки невидимые вёсла и грести с ещё большей силой.       Чанбин — барабанщик и по совместительству автор всех этих шикарных песен. Снаружи он грубый и чёрствый парень, но за все те дни, что Хван провёл здесь, он успел лицезреть ещё его добрые и насмешливые стороны.       Сынмин играет на клавишах, а ещё поёт так, что все вокруг, будто зачарованные, не могут оторваться от этого прекрасного голоса, вытягивающего самые высокие ноты.       Джисон — басист, который словно яркое солнышко освещает всё вокруг вместе с Феликсом. Вообще–то, бас гитара должна была принадлежать Ликсу, но Джи буквально готов был драться за это место, поэтому ему пришлось уступить.       На самом деле, это самые странные участники из всех, ибо Джисон спокойно может подойти к Феликсу, когда они настраивают аппаратуру, и начать тыкать ему пальцем в щёчку, улыбаясь при этом так лучезарно, что, кажется, можно ослепнуть, а тот и не против совсем, если после начинает щекотать его с такой же солнечной улыбочкой.       А ещё есть Минхо. И, если быть предельно честным, без лжи и фальши, раскрывая всё карты, то Хёнджин ходит сюда только ради него.       Ли Минхо. Двадцать лет. Учится в SOPA на класс старше Хвана. Тихий, неприметный, одинокий. Таким Хёнджин знает его за пределами клуба. Здесь же, в этих стенах, рядом со своими друзьями, он совершенно другой. Взять хотя бы грёбаную юбку, которая на нём одета, клетчатую красную рубашку и чёрные чулки с красными конверсами. А ещё чёртов парик, слишком длинный, из-за чего волосы часто приходится откидывать назад, чтобы не попадали в гитару.       Хван даже не знает, зачем весь этот маскарад, кому это вообще нужно, но при виде такого Минхо кроет не по детски, и от этого точно не хочется отказаться.       Когда включается прожектор, а музыканты начинают играть первые аккорды, Хёнджин, кажется, тонет, даже не пытаясь вдохнуть живительный кислород. Я не одинок Это то, что я говорю ночному небу Как было сегодня Чувства, что просятся назад Я хочу, чтобы кто-то… Кто-то обнял меня и сказал, что я много работал Когда я возвращаюсь домой.       Хёнджин смотрит неотрывно, следя за каждым движением, каждым вздохом музыкантов, хотя нет, не так, за каждым вздохом Минхо.       Вот они встречаются взглядами. И сейчас бы стаканчик колы и пачку попкорна, потому что ситуация безумно напоминает дешёвую дораму, где сердце бешено стучит в груди, а тело покрывается мурашками. Все признаки на лицо, только вместо этого у одного полное недопонимание и заинтересованность во взгляде, а другой просто будто бы выпал из этого мира. Вот что я думаю, Прямо сейчас я В полном одиночестве. Сегодня в лунном свете я опять В полном одиночестве. Только холодный ночной воздух Со мной       Зрительный контакт слишком долгий. Частота сердечных сокращений увеличивается, достигая максимальной отметки, а потом Хван видит улыбку, посвящённую ему. Не фальшивую, не натянутую, а какую-то настороженную, но настоящую. Осознание того, что это реальность теряется слишком быстро.       На его надгробной плите точно будет высечено «Хван Хёнджин. 18 годиков. Гадалка пообещала ему прожить долгую и счастливую жизнь, но видимо она шарлатанка. Причина смерти–блядская улыбка Ли Минхо.» Причём последнее предложение будет написано огромными буквами. Я одинок, если честно Я ненавижу, когда мне ночное небо не отвечает, Я хочу, чтобы кто-то… Кто-то сказал мне, ты сможешь сделать это, Когда я ухожу на работу утром       Сейчас Хёнджину больше всего на свете хочется остановить время, запечатлеть это мгновение под разными ракурсами, но Минхо отворачивается. Финал уже близок. Вот что я думаю, Прямо сейчас я В полном одиночестве. Сегодня в лунном свете я опять В полном одиночестве. Только холодный ночной воздух Со мной       Зал взрывается аплодисментами. Всё кричат, просят на бис, но не Хёнджин, не тот, у кого сейчас, кажется, украли сердце вместе с этими бурными овациями.       Хочется закричать, догнать и спросить о случившемся. Спросить об этой игре в гляделки и долбанной улыбке, которая не вылетит из головы несколько недель точно, если не больше. Но вместо этого Хван просто поднимает взгляд на толпу, встречаясь с глазами-вселенными, что видит уже который день в своих снах.       Минхо ничего не говорит, да и зачем, если расстояние между ними метров восемь, а гул посетителей никак не хочет утихать. Просто смотрит долго, будто пытается пробить эти стены в душе Хвана, даже не подозревая, что там в глубине уже давно всё разрушило огромное торнадо с его именем в графе названия. А потом поднимает листок обычной клетчатой бумаги, на котором ровными красивыми буквами написано короткое «следуй за мной», отчего Хёнджину хочется крикнуть на весь зал, что он уже, уже и без шанса возвратиться, но вместо этого он лишь поспешно поднимается с места, следуя за удаляющимся силуэтом.       И кто бы мог подумать, что Минхо приведёт его в гримёрку собственной группы, где повсюду развешано куча плакатов, а из мебели лишь два кресла, маленький туалетный столик и диван, на котором увлечённо о чём-то спорят Чанбин и Сынмин.       Феликс заходит следом за Хваном, неся в руках огромный пуф и бросая его прямо посреди комнаты, спокойно усаживается, что-то увлечённо листая в телефоне, перед этим поприветствовав его лёгким кивком.       Чанбин поступил точно так же, в отличие от Сынмина, который радостно улыбаясь предложил Хёнджину присесть на кресло.       Хван движется медленно, при этом не сводя глаз с Минхо, который уже избавился от парика и лёгким движением стирал салфеткой ярко алую помаду с губ. Ничего не помогало. Цвет никуда не ушёл, лишь стал немного бледнее.       Не будь у Хёнджина дел, он бы посвятил всю свою жизнь слежке за этими нереальными губами, которые Ли слегка облизывает, почти незаметно, как думает он, и слишком беспощадно, как думает Хван. Минхо лишь одаривает его мимолётным взглядом, направляясь к столику.       Дверь слегка приоткрывается, не на много, даже не наполовину, но этого хватает, чтобы тощее тело басиста проскользнуло в комнату.       Не произнося ни слова, не делая никаких движений. Время будто остановилось. Рука Сынмина так и замерла, крепко сжимая футболку такого же обездвиженного Чанбина. И лишь Хан, как та самая капля чая, скатывающаяся по кружке такого же «каменного» Минхо, медленно продолжает свой путь к Феликсу, садится тому на колени, утыкаясь носом в плечо. Тот же в свою очередь лишь слабо сжимает его в объятиях, запуская левую руку в спутавшиеся после концерта волосы, слегка поглаживая по голове.        — Я не могу уснуть, — настолько тихо, что при любых других обстоятельствах его слов было бы просто невозможно разобрать, но не сейчас, только не в этом безвременье, где любой еле слышный звук отдаётся в ушах громом.        — Тебе это необходимо, — голос Феликса звучит как никогда мягко. До того прокуренный и грубый, сейчас он словно наполнен этой «приторной сладостью» нежности и тепла.        — Но я правда не могу. Да и вообще, ты же обещал, что придёшь, — Джи слегка отстраняется от Ли, прикусывая нижнюю губу, и смотрит ему в глаза. Со стороны может показаться, что в этом нет ничего такого и это обычная «игра в гляделки», но это не так. Сейчас между ними будто установлена телепатическая связь, закреплённая лишь тонким шлейфом касаний и пронзительным взглядом. Наблюдать за этим кажется неправильным, прерывать — нелегальным, отдельный мир, только на двоих. — Я не усну без тебя.       Феликс, не произнося ни слова, подхватывает Джисона под бёдра и выносит прижимающегося к нему парня из гримёрки, слегка прикрывая за собой дверь.        — С ним, что-то не так? — вопрос вырывается из горла хрипом, разрезая гробовую тишину комнаты. Хёнджин медленно переводит взгляд на Минхо, который сейчас находится где-то в другом месте, за гранью реальности, на краю обрыва, среди песчаных барханов или посреди тропического леса, да где угодно, только не в этой пыльной гримёрке, у которой, кажется, сжимаются стены.        — Оставьте нас, — слабый шёпот из алых губ. И вот уже Чанбин резко вскакивает с дивана, хватая за руку не соображающего ничего сейчас Сынмина, и быстрым шагом направляется к выходу, бросая напоследок «Я предупрежу, что мы на сегодня закончили».       Хлопок двери резкий, оглушительный, казалось бы, добавь ещё пару децибел, и от него, как от землетрясения, рухнула бы целая комната, если не здание.        — Зачем тебе это? — красная чашка без ручки громко стучит об стол, будучи достаточно резко поставлена владельцем. Хёнджину бы давно уже пора привыкнуть к неожиданному появлению громких, прерывающих тишину звуков, но он всё равно дёргается. В то время как Минхо, не теряя присущей ему грации усаживается в кресло напротив него. — Почему ты интересуешься состоянием моего друга? Почему приходишь сюда каждый раз, когда мы выступаем? Почему постоянно прожигаешь меня взглядом? Почему сейчас сидишь здесь?       Слишком много «почему» и ни одного ответа. А ведь и правда, Хёнджин и сам даже не знает, зачем продолжает всё это делать. Просто вошло в привычку, или стало зависимостью, в любом случае, отказаться от этого он не намерен.        — Не знаю. Считай меня очередным сумасшедшим фанатом, — в глазах Ли ярко выраженное замешательство, в то время как лицо его по-прежнему остаётся непроницаемым, но младшему достаточно и этого, чтобы уголки губ слегка приподнялись в победной улыбке, больше похожей на лёгкую усмешку.        — Фанатизм… Я так не думаю, — лёгкая улыбка появляется на губах Минхо в ответ, но лишь на долю секунды. Лицо его резко становится слишком угрюмым, а взгляд начинает бегать из стороны в сторону, куда угодно, лишь бы не на Хвана. — У Джи тяжёлая черепно-мозговая травма. Какие-то моральные ублюдки захотели переломать ему все пальцы, но в итоге проломили голову. Если бы его тогда не нашёл Феликс, всё было бы намного хуже, чем сейчас, хотя куда ещё больше, когда врачи пророчат ему не более полугода из-за осложнений.        — Феликс с Джисоном они… — младший останавливается на полуслове, боясь даже закончить. Было ли вообще уместно задавать такой вопрос сейчас, когда Минхо буквально решил раскрыть ему все карты?        — Встречаются? Да, и ещё как! — Ли улыбается широко, настолько, что, кажется, сердце Хвана пробито насквозь. — Они вместе как раз с того самого момента. Феликс нашёл его первым и привёз в больницу, а потом ещё долго сидел рядом, отказываясь уходить. Они вообще идиоты полные, — Минхо даже хихикнул, прикрывая рот своей маленькой ладошкой. Хёнджин так и застыл, не в силах произнести и звука, заворожённый поведением старшего. Таким Ли он ещё не видел и уверен, дано это было не каждому. — Влюблены в друг друга ещё со средней школы, да только вот признаться в этом вечно боялись, зато теперь попробуй только на минуту увести Феликса, как уже скандал и сцены ревности.       Старший заканчивает достаточно резко, закусывая губу. Но не успевает Хёнджин и подумать, что совершил ошибку, как Минхо переводит свой взгляд с собственных рук прямо на него и тяжело вздыхает.       Если бы мне нужно было описать всю боль человечества одним словом, я бы просто заглянул к тебе в глаза и ответил короткое «Я». Потому что смотреть на такого тебя просто невозможно.        — Знаешь, в мире ведь каждый день умирают миллионы людей, — по Минхо видно, с каким трудом даётся ему каждое слово, но он продолжает. — Миллионы погибают на одной планете, на одном материке, да даже просто в одном с тобой городе, а ты даже не обращаешь на это никакого внимания. А ведь некоторым эти люди, возможно, заменили семью, или целый грёбаный мир, стали успокоительным и смыслом жизни, любовью и надеждой на лучшее. А ты так и не заметил этого. Не заметил той боли в глазах и душераздирающей тоски, которая поглощает буквально каждую клетку твоего тела. И вот уже одиночество смешивается с кровью, — Хёнджин подрывается с места, загребая Минхо в крепкие объятия. Кажется, будто он сейчас сломается, расколется, как когда-то его любимая чашка без ручки, только на этот раз частей будет намного больше, и не факт, что её возможно склеить. Ли не отталкивает. Сейчас это необходимо. — Я боюсь. Не хочу, чтобы в один момент Джисон стал таким же утерянным моментом, просто частью прошлого.        — Я знаю, — Хёнджин шепчет, слегка касаясь губами мочки уха старшего, тот же в свою очередь обвивает руками шею младшего, цепляясь за футболку, сжимая хлопковую ткань пальцами. — Я не могу обещать тебе, что с ним всё будет хорошо, но ведь это не главное. Сейчас имеет значение только сегодня, только то, что он всё ещё рядом. А сейчас нужно просто расслабиться и успо…       — Помоги мне, — слова вырываются из горла мольбой, нежели обычной просьбой. И, если бы Хёнджин мог отказать, он уже давно шлёпал по мокрому асфальту изношенными кедами, утопая в двадцати сантиметровых лужах, вместо того, чтобы сейчас, вот так пристально и неотрывно смотреть на лицо человека, которому готов отдать всё.       «Ты мой наркотик» — до безумия банальная фразочка, которую любят пихать буквально в каждый второсортный роман. И Хвану бы попробовать произнести это хоть раз, но лгать ненавидит. Ли скорее как шоколад. Нужной температуры, консистенции, а ещё слишком сладкий. С таким даже не страшно стать диабетиком.       Минхо целует слишком нежно и чувственно, но при этом жадно и ненасытно. Так, словно хочет передать всю свою боль Хёнджину, а тот и не против совсем, даже наоборот, сейчас старший будто открытая книга, страницы которой слегка перепачканы и потёрты настолько, чтобы никто не смог разглядеть текста, её историю. Но Хван видит отчётливо каждую букву и от этого хочется вновь и вновь, по десятому кругу, чтобы наизусть.       — Твои губы на вкус слаще шоколада, — поцелуй становится более дерзким, и вот Хёнджин уже вжимает старшего в кресло, нависая над ним сверху и ставя коленку между накаченных бёдер.       — Это всё помада, — губы отпускают друг друга с характерным чмоком. Младший проводит языком по губам Ли и целует вновь, слегка покусывая его нижнюю губу.       — Это всё ты, — терпеть больше нет сил. Хёнджин подхватывает Минхо под бёдра, не разрывая поцелуй, и переносит на диван, аккуратно укладывая старшего. Ли только сдавленно стонет, а потом не пойми с чего прыскает в кулак, начиная заливисто смеяться. Хёнджин лишь с непониманием смотрит на него, поражаясь таким резким переменам, но в тоже время чувствуя себя безумно счастливым, ведь Минхо улыбается рядом с ним. — Что-то не так?       — Нет, всё отлично, просто это диван Чанбина, не боишься, что он тебя прибьёт? — губы Хвана трогает ухмылка. Он нависает над старшим, начиная медленно расстёгивать его рубашку. Пуговица за пуговицей, слегка отодвигая ткань.       — Не думаю, что он слишком обидится. Да даже если и так, — Хёнджин обводит пальцами ключицы, слегка надавливая, после чего наклоняется ещё ближе, и шепчет в самое ухо Ли, почти касаясь мочки влажными от поцелуя губами. — Я в любом случае могу разложить тебя на любой другой поверхности.       — Откуда появилась такая уверенность, мой хладнокровный принц? — руки Минхо обхватывают шею младшего, придвигаясь максимально близко.       — Даже не смей меня так называть, — рычит, снимая с тела уже ненавистную футболку. Тело к телу. Противостоять возбуждению невозможно. — Могу я помочь тебе забыться?       — Даже не думай о таком спрашивать, — одежда летит к чёрту. Хёнджин касается губ Минхо пальцами, заставляя приоткрыть рот. Ли вбирает пальцы в рот, облизывая и посасывая фаланги.       Если бы Хёнджина попросили описать дьявола, он бы указал на Минхо, даже не задумываясь, потому что сейчас, такой разгорячённый и нетерпеливый, он кажется слишком нереальным.       Ли протяжно стонет от нарастающего дискомфорта, но послушно терпит каждое движение Хвановых пальцев внутри, стараясь быстрее привыкнуть к новым ощущениям.       Режущая боль волной по всему телу, вытягивая самые высокие ноты. Толчки медленные и ритмичные. Сердце разрывается на части.       Их хватает ненадолго. Переплетая пальцы умирая от наслаждения. Грязные салфетки валяются где-то на полу, в то время как Ли нежно целует шею Хёнджина, улёгшись прямо на парня.       — Тебе лучше? — Хёнджин интересуется аккуратно, взгляд в сторону отводит, куда угодно, только не на старшего, который сейчас слишком открытый. Осознание случившегося приходит не сразу, но когда появляется, становится смущающе и неуютно.       — Неужели ты краснеешь? — Минхо ухмыляется. Такого Хвана он ещё никогда не видел, да и, если честно, даже и не думал, что всё обернётся именно так, но почему-то даже и не жалеет. Сейчас единственное, чего он боится, это отказ, ведь Хёнджин сумел завоевать его сердце с самого первого дня поступления, когда его классу предстала возможность показать новеньким школу.       Младший был тихим, спокойным и рассудительным, а ещё совершенно неискренним. Минхо сразу понял, что весь его титул — огромная лужа, так умело замаскированная другими под прекрасную синеву океана, но это не помешало приглядывать за ним.       Когда Ли увидел его в клубе, то чуть не свалился со стула. Хван был слишком домашним в этих рваных на коленях джинсах и растянутой чёрной футболке. Минхо вдруг представил, что она бы смотрелась на нём, как платье, потому что Хёнджин, хоть и не намного выше его, всё же лучше сложен.       Он просто понял, что бесповоротно влюбился в этого странного парня, скрывающегося за множеством масок.       И сейчас, когда он просто не может поверить в происходящее, в сильные руки, переплетённые пальцы, лёгкий румянец на щеках и отведённый взгляд, который безумно хочется направить только на себя, и чтобы ни на кого больше.       — Почему ты одеваешь, как девочка, на выступления? — Хёнджин спрашивает медленно, смакуя каждое слово, и поворачивается слегка, впиваясь взглядом в тёмно–карие, слегка прикрытые.       — Тебя правда это интересует сейчас? — отвечает вопросом на вопрос Ли, но увидев быстрый кивок, решает открыться. — Всё просто. В группе должна была играть моя сестра, но, в связи с непредвиденными обстоятельствами, ей пришлось отказаться. И всё бы хорошо, если бы в заявке уже не было указано, что группа состоит из четырёх парней и одной девчонки. Пришлось выкручиваться, — Хёнджин начинает смеяться как ненормальный, слегка приподнимаясь и выпуская руку Минхо из своей, что совершенно не нравится старшему, который тут же пытается вернуть всё на место под удивлённый вскрик Хвана. — Чего тут смешного? Попробовал бы ты походить несколько часов в таком виде, да ещё и выступить. Я бы на это посмотрел.       — Не дождёшься, — Хёнджин чуть ли не рычит, переворачивая Ли и садясь на него с верху. — Тебе этот наряд идёт намного больше. Могу я увидеть тебя таким снова?       — Только если купишь мне новый медиатор. Старый сегодня сломался под твоим пристальным взглядом.       И Хёнджин обязательно купит, забьёт на заботы, потратит все карманные сбережения и деньги на квартиру, лишь бы ещё раз увидеть эту блядскую улыбку с привкусом молочного шоколада.