Чернозем

Родные дети, с которыми мальчик, кажется, родился, погребаются в чернозем, будто так и должно быть. Мальчонка никогда не понимал, почему ему дано чувство привязанности и отвращения. Сад — жестокое, но родное место. Он даже не раз сбегал, чтобы увидеть что-то за пределами стеклянной камеры, пропитанной криками и кровью других детей. Всматриваться в свою стеклянную обитель для него дело жизни, ведь если кто-то пройдет мимо — уже радость. Он радовался, когда к нему приходили Взрослые, но он тут же разочаровывался, осознавая, что он опять будет испытывать душераздирающую, задевающую все, боль. Почему он радовался и разочаровывался? Все довольно просто. Ему просто каждый раз стирали память. Правда, терзания быстро вспоминались. Стоит только Взрослому открыть свой поганый, гнилой рот, и показать свои руки, которые, по быстрым кадрам перед глазами, были в крови. Багровая жидкость, стекавшая с рук, и с оглушающим шлепком приземляющаяся на пол, совсем не привлекала ребенка. Сейчас он безжизненно смотрел на очередного Взрослого, очередной раз вспоминая, что было до этого момента, даже мельчайшие подробности, и испытывал съедающую его заживо досаду. Его определенно зовут, но мальчик просто не может сдвинуться с места, и даже услышать чужой голос. Этот цикл когда-нибудь прекратится? — Доктор отправляет тебя на кратковременную прогулку с другими детьми на территории Сада. Честно говоря, мальчик даже не поверил своим ушам. Сквозь воспоминания промчалась чужая речь, которая говорила о невозможном — о предусмотренной доктором процедуру прогулки. Видимо, для того, чтобы его жертва попросту не одичала. От пробирающей радости мальчишка громко и воодушевляюще фыркнул, потоптался на месте и мило сжался. Ему дают возможность увидеть других детей, поговорить с ними, увидеть внешний мир еще раз. Мотая головой и продолжительно скуля от не чуждых ему светлых эмоций, он вдруг оторопел. Чужая рука опустилась ему на голову и медленно похлопывала. — Хороший мальчик. Пойдем, — после этого Взрослый отстранился, загадочно улыбнувшись, и сделав шаг в сторону, указал на дверь. Толстая, плотная, в глубоких царапинах от звериных когтей дверь не была никогда видна, когда она закрывалась. По крайней мере, не была видна узнику этой стеклянной камеры. Испуганно посмотрев на работника лаборатории, и несколько раз фыркнув, мальчонка осторожно зашагал к двери, будто чувствуя, что скоро будет что-то нехорошее. Это нехорошее всегда с ним случалось. Почти каждый день. Впрочем, для него новый день наступает тогда, когда он проснулся. Шагнув за пределы своей клетки, ребенок, наконец, выпрямился. Бледные коридоры, тысячи запахов, гул от разговоров, отскакивающий от стен, создающий ощущение эха, и стекла. Много прозрачности, за которой, на самом деле, совершенно ничего не видно. На данный момент. Озираясь по сторонам в поисках неизвестных лишь ему ответов, в конце концов, мальчик делает еще пару робких шагов, прижимая голову к телу, ощущая некую напряженность. Тихие шаги Взрослого пошли направо, даже не пришлось смотреть, чтобы понять направление спутника. Ребенок вдруг понял, что он ведет себя слишком наивно. Верить Взрослым, которые всегда врали и делали больно? Стоит ли это еще одного дефицита чувств? Стараясь выглядеть расслабленным, дитя еле слышно фырчит и урчит, в приступе чесотки деформируя свое тело, оповещая об этом удручающим скрипом, и только потом становится серьезным, идя спокойно. Внюхиваясь и даже не стараясь оглядываться по сторонам, ведь все в его доме было одинаковым, мальчик осознает, что ему вправду ничего не грозит — он уходит от места, которое пропахло страданиями, и выкрашенное багровыми взмахами кисти. Высокий Взрослый выглядел так же, как и все остальные Взрослые. Они ничем друг от друга не отличались. Зато дети, которых знал ребенок, всегда отличались друг от друга. Повадками, чертами лица, прическами, да можно еще долго перебирать! Правда, те, кого он знал, уже лежали в черноземе. Глухие шаги и тяжелые стуки, наконец, перестали появляться через каждую секунду, и вскоре мальчонка был удостоен открытию двери и открытию новой части Сада. Это было место, где были все дети. Они играли между собой, разговаривали, что-то делали. В этом маленьком помещении, если сравнивать с его клеткой, было столько жизни, что ребенок невольно приоткрыл рот и резко вдохнул, издав какое-то подобие хрюка. Правда, его реакция не входила ни в какие сравнения с реакцией тех, кто увидел гостя. Вопль, испуг, кто-то побежал по углам, кто-то просто лег на пол и жалко сжался, словно в него летит миллиард стрел с небес. Кто ведь знал, что этот ребенок отличается от тех детей, к которым его привели. Антропоморфное существо, состоящее из оболочки, больше похожей на обсидиан, с резкими, неаккуратными, острыми очертаниями, будто какой-то неопытный скульптор сложил свое творение из всевозможно выточенных камней, сгладив только те участки, которые являлись внутренней частью с точки зрения анатомии; большие, небрежные ладони, с когтями вместо последних фаланг пальцев; худые, заостренные с задней стороны ноги, с вытянутыми в когти пальцами; и морда, похожая на морду псового, с вытянутыми ушами, как у купированной собаки, четные, противопоставленные и острые наросты на лбу, и вытянутый, на кончике сглаженный подбородок и… Чисто человеческие глаза. Изумрудные радужки глаз обычного человеческого дитя, никак иначе. Сейчас зрачок был увеличен, так как обладатель такого чудного тела был шокирован чужой реакцией. Жалобно заскулив и опустив голову вниз, закрывая глаза своими грубыми ладонями, чудовище вдруг пустило слезу. Он всегда радовался людям, а они его пугались или отвергали. Таков его удел — привязываться и не чувствовать отдачи. Громко вдыхая и выдыхая сквозь свои же выделения, которые ни разу не упали на пол, хоть у него и не было губ, а были лишь заостренные, неаккуратные острые зубы, он проявлял все свое естество. Он ведь такой же ребенок, как и они, почему все так сложилось? — Код 000, прекрати проявлять свои эмоции, — холодно раздалось за спиной малыша. Как ему остановиться реветь от такой досады? И все же, он опускает свои руки, и размазывает свои слезы о свои грязные и большие шорты, держащиеся только на шнуровке. Как же он жалко выглядит. Отвратительно. Нельзя быть искренним — могут наказать и отправить на испытания болью. Он уже вспомнил все, что с ним делали, ему не нужно еще. Подняв взгляд на детей, видя в их пустых глазах ничего, и улавливая лишь одно, сочувствующее звено, код 000 переводит свое внимание на Взрослого, который смотрит на него, вытянув губы в прямую полоску. — Да, — хрипло ответил уродливый мальчик, похожий на голема. Получив одобрение в виде загадочной полуулыбки, которая всегда была неискренняя, а потом и похлопывания по голове, он вдруг посмотрел на ребенка, взгляд которого был искренний. Это сострадание, оно… чувствовалось. Кажется, есть что-то хорошее в этом. Только Взрослые учат, что эмоции — лишь своеволие животного рассудка. — Все, встать в колонну, — властно потребовал Взрослый, после чего дети, как дрессированные псы, начали стекаться в одну длинную очередь, а вскоре она и вовсе тронулась. Код 000 смотрел на все это, пока не решил встать тоже, как все. Предположив, что идти самым последним — удачный вариант, он так и поступил. Как и оказалось, на него лишний раз никто не смотрел, и он лишний раз никого не пугал, если не считать впереди идущую девочку с подобием неизвестного животного в руках. Мальчик чувствовал, как она нервничала, и как она дрожала, она даже выделяла эту обеспокоенность. Ему хотелось как-то ее успокоить, и он потянулся своей рукой к ее плечу, но, он одернул руку, только оставался сантиметр до соприкосновения. Стыдливо опустив взгляд в ноги и сжав свою ладонь, накрыв ее другой, и прижав к себе, он громко выдохнул, свойственным его животному началу рыком. Он просто не сможет успокоить человека. Он сделает только хуже. Дети натянули пальтишки, созданные из шкур непонятно кого, а ему, животному, так ничего и не дали. Впрочем, это ему и не было нужно. Ему лишь нужно было прыгать, взвизгивая, и кидаться мордой в снег, и не поднимая ее, бежать куда-то вперед, собирая на себе прекрасные кристаллизованные капли воды. Ему нужно лишь кататься на спине, ощущая легкий холодок, и смотреть на серое, обтянутое тучами, небо. Ведь вот она — жизнь. Эти хаотичные метания из стороны в сторону, быстрые решения и их скоростное исполнение, эти щенячьи радости при замуровывании себя в сугроб — то, ради чего стоило терпеть это воспитание страхом. Сейчас, будучи в сугробе, который он сам на себя воздвиг, код 000 умиротворенно сопел. Нет, он не спал, но он чувствовал себя так чудесно, что аж вдруг ему захотелось выпрыгнуть, и устремиться вновь встретить небо. Радостно проурчав, и резко вылетев из своего сугроба, он в страхе взвизгнул и небрежно упал на спину. Он испугался той девчонки, которая держала свою игрушку в руках, и так же обомлевшее взирала на него — неугомонного зверька. От страха она ее выронила и устремилась куда-то вперед, куда угодно, главное подальше. Код 000 призадумался. Что эта девочка делала около его сугроба, если рядом с ним не должно было никого быть? Резкий шум, блики, крики, боль, запах гари. Реанимированный мир, со всеми своими недостатками. Это — настоящее. Приток разъедающей его естество скверны был слишком высок и пронизывал код 000 с головы до пят. Он не видел ничего, зато чувствовал и истошно выл, слыша ничего, кроме собственного рева. — Поразительно! Так быстро! — восторженно произнес какой-то Взрослый, радуясь страданиям воспитанника страха. — Снимайте это все, ни к чему более. Вскоре, тяжело дыша, уродливый мальчик смог увидеть уже давно знакомый потолок и стены. Стены пропитаны страхом, пропитаны криками, пропитаны всеми зверствами. Инстинкты по коже, запахи тел, стекла во рту. Он уже ничему не верит. Безжизненно смотря в мертвую точку, он вдруг видит перед собой старика с рогом на голове. Доктор Франкс опять принялся за старое. Опять какие-то эксперименты. — Уверен, ты готов к встрече со своими сородичами, код 000, — воодушевленно пробурчал старик, вскоре разворачиваясь. Сейчас код 000 должны будут убрать в ту стеклянную коробку, где он, благополучно, уснет, а потом кинуть в машину по удалению памяти, которая никогда не работала так, как нужно. Казалось, что чем больше она чистила, тем больше получал мальчик. К нему наклонились, чтобы снять ремни с рук. Какая тонкая шея. Она ведь мягкая, верно? Что под ней? Хочется сломать. Пока он без сил. Он испробует потом.