Я скучал, Мэл, очень скучал.

       Как приятно снова вдохнуть свежий воздух родного города. В такие моменты, когда возвращаешься издалека, этот самый воздух, всегда казавшийся обычным, приобретает какой-то особый запах. Блаженно прикрываю глаза, наслаждаясь несколькими секундами спокойствия. Сухая брусчатка, острые шпили возвышающихся зданий, приятный аромат вишневых и яблочных штруделей, которыми, кажется, насквозь пропахла вся Прага. Все это только сейчас стало мне по-настоящему дорого, только после трех месяцев отсутствия я понял, что места лучше, чем Чехия, нет. Здесь самая вкусная еда, самые приятные и улыбчивые люди, а особенно — самый безупречный парень. Мой.       — Пошли быстрее, пока толпа твоих фанатов тебя же не затоптала.       — Поздно опомнился, Олли.        К нам подходит сначала одна пара девушек, потом вторая, третья, за ними ещё несколько… Я уже сбился. В голове сейчас крутятся всего два желания: обнять Мэла и поспать. Правда, первого я хочу намного больше. Но вместо этого, я обнимаю какую-то девушку за талию, слегка прижимая ее к себе и улыбаясь для очередного фото под томные вздохи Олли. Мы оба безумно устали, но ничего не поделаешь. Я никогда не отказываю своим поклонникам. Ни разу в жизни такого не было. Как бы плохо мне не было, как морально, так и физически, я всегда улыбнусь, сфотографируюсь и дам автограф, если нужно. Я люблю своих фанатов, потому что они — неотъемлемая часть моей жизни. Не знаю, сколько я так простоял, но раз Олли не начал всех разгонять, тараторя что-то типа «Мы спешим», то не особо долго. Некоторые просто заваливали вопросами о моем уже закончившемся туре, о разных городах и тому подобных вещах. Кажется, я тут состарюсь. Спасибо Олли, которому, видимо, все это уж слишком надоело. Он злой, когда уставший, тем более перелеты на нем не очень хорошо сказываются. Он буквально вылавливает меня из небольшой толпы, запихивая в машину.       — Выжили.       — Не все так плохо.        Он закатывает глаза и откидывается на спинку сидения, а я тем временем отворачиваюсь к окну, рассматривая знакомый пейзаж. Ещё буквально пара минут. Пара минут, и я буду дома.        «Ты где? Дома?»        Отправляю Мэлу сообщение, чтобы удостовериться в том, что он уже вернулся, потому что стоять и ждать его под дверью я не буду. Ключи от дома я… Оставил дома. Просто если бы я их взял, то обязательно потерял.        «Да. Я ушел с последних пар.»        Вау, какие жертвы. Чтобы вы понимали себе их масштабы, скажу: Мэл не прогуливает универ, даже если у него температура, кашель, насморк, болит голова, да даже если начнется землетрясение или извержение вулкана, то он все равно пойдет на учебу. Поражаюсь его тяге к знаниям, потому что я в школе, вплоть до десятого класса, задавался лишь одним вопросом: как свалить с уроков и потом не огрести. В университете у меня уже появилась совесть, но потом я бросил его, поняв, что музыка меня привлекает больше, чем юриспруденция. Точнее, я с самого детства занимался игрой на фортепиано, ходил на хор, вокал, в школе пробовал сочинять первые песни, но мне до последнего казалось, что это лишь простое увлечение, хобби, поэтому я не относился к этому серьезно, пока не понял самого главного: мне действительно нравится это, мне нравится сочинять музыку, которая поднимает людям настроение, делает их хоть чуточку счастливее. Так. Я немного ушел от темы. Честно говоря, на секунду мне показалось, что Мэл шутит. За два года я лишь единожды был свидетелем того, что он не пошел в универ. Вернее, он пошел бы, если бы я силой не оставил его дома. Нет, вы ни о чем таком не думайте, я не просил Мэла остаться со мной только из-за того, что мне так хочется. Все намного проще: он заболел и неделю лежал с температурой под сорок, пока в конечном итоге не согласился вызвать врача.       — Созвонимся.        Ура. Мы приехали. Молча киваю Олли, улыбаясь. Сердце невольно начинает биться быстрее, когда я подхожу к двери и нажимаю на звонок. Вечность. Клянусь, я ждал вечность, пока наконец-то дверь не отворилась.       — Хочешь шоколад с морской капустой?       — Заткнись.        Он берет меня за рубашку, заволакивая в дом, как бездомного котенка. Вот тебе и вернулся домой. Сейчас я никак не могу прекратить улыбаться, глядя на него.       — Три месяца, Йозеф. Три блядских месяца.       — Я знаю.        Единственное, что успеваю прошептать, прежде чем вжать его в стену, жадно целуя. Твою мать, как же мне не хватало этого. Вкуса этих губ, их мягкости, запаха этого тела и волос, тембра голоса. Мне ужасно не хватало его. У меня просто ноги подкашиваются от этого блаженства, ощущения того, что я наконец-то дома. Провожу одной рукой по его волосам, сжимая их, а вторую запускаю под футболку, на что получаю шумный выдох и улыбку. Улыбку, которую теперь я смогу видеть каждый день не через экран ноутбука, а вживую. Отстраняюсь от него на долю секунды, чтобы вдохнуть хоть немного воздуха.       — Три месяца.       — Я все восполню, обещаю.        Снова впиваюсь в его губы, стягивая с него футболку. Я тоже умею считать. Да, мы не виделись три месяца, не прикасались друг к другу все это время и еще не делали кучу всего. Но сейчас эти три месяца прошли. Их нет. Все. Я тут. Дома. Стою перед Мэлом, гладя его по спине и прижимая к себе как можно ближе.       — Ты просто не представляешь, Мик. Это было настолько ужасно, что я был готов просто расплакаться. Я жил абсолютно один. Знаешь, когда я последний раз оставался в пустом доме? Никогда. Ни разу. Верни футболку.       — Она тебе не нужна. Я еще не насмотрелся.        Забрасываю ткань на шкаф, вновь целуя его. Не представляю, как буду доставать её оттуда, а еще не представляю, когда отлипну от него. Я просто не могу этого сделать. Никак. Мы так и продолжаем стоять у прохода черт знает сколько времени. Как бы в отместку, Мэл начинает расстегивать мою рубашку, да так медленно, что это, на удивление, возбуждает. Не сам темп, а то, как он это делает. По моему телу пробегают табуны мурашек от каждого прикосновения его холодных пальцев. Самое приятное в этот момент то, что мы одни. Нет никаких журналистов, вспышек камер, концертов, порой надоедливого Олли. Лишь я и Мэл.        Мне кажется, что я могу целовать его вечно. Если вы возвращались к любимому человеку после долгого отсутствия, то вы меня поймете, а если нет, то я не смогу этого объяснить. Внутри меня переполняет просто океан различных чувств и мыслей, которые сейчас очень и очень мешаются. Я не желаю ни о чем думать, хочу лишь чувствовать губы Мэла на своих.       — Подожди пару минут.        Он ухмыляется, тяжело дыша.       — Ты не представляешь, сколько я ещё буду возмущаться по этому поводу.        Оглядываюсь и понимаю, что в прихожей слишком чисто, идеально. В нашем доме никогда не было чисто. Обычно куча моей обуви и курток ютилась в небольшом шкафчике для одежды, на полке перед зеркалом была навалена гора непонятно откуда взявшихся безделушек, а в конце коридора лежал чей-нибудь тапок, единственный в своем экземпляре. Я не хочу сказать, что у нас дома было совсем грязно, но убирались мы с Мэлом очень и очень редко. Прохожу дальше и понимаю, что весь дом вычищен до блеска. Клянусь, здесь нет ни одной пылинки.       — Ты убрался?       — Я делал это каждый день.        Насколько же все было плохо? Я и не вспомню, когда последний раз в этом доме был порядок. Но сейчас… Все книги на полках расставлены по алфавиту, вещи висят в шкафу, а не на спинках стульев, кровать заправлена новым белоснежным постельным бельем, в каждой кастрюле и сковороде можно легко разглядеть свое отражение, про отмытую ванную и раковину я вообще молчу… Открываю холодильник, понимая, что раз ему было скучно, то меня, наверняка, ждет огромное количество самой разной еды, но там ничего нет. Холодильник пустой, за исключением пакета молока и кетчупа. Навряд ли он из этого что-то делал, поэтому смело могу предположить, что и эта «еда», если так можно сказать, уже испортилась. Молоко точно. Перевожу удивленный взгляд на Мэла, оглядывая его. Он похудел. Когда он был в футболке, я совсем не заметил этого.       — Мне не для кого было готовить.       — А ты не человек?        Мэл пожимает плечами, запрыгивая на стол.       — Я даже ничего не приготовил, прости. Ты, наверное, голоден. Хочешь чего-нибудь?       — Тебя.        Подхватываю его на руки, тут же заметно ощущая разницу в весе. Не думал, что Мэл такой ребенок, за которым нужно следить. А если бы меня не было четыре месяца, пять? У него бы анорексия началась или что? Я не хочу сейчас разговаривать с ним по этому поводу, потому что, скорее всего, это выльется в скандал, который никак не вписывается в картину представленных мною дальнейших событий.        Осторожно кладу его на кровать, на секунду замирая. Знаете, я старался не думать о Мэле во время тура, не вспоминать, как он выглядит, хотя бы для того, чтобы не осознавать то, что я добровольно лишаю себя очень многого. Тем не менее, каждодневные звонки по скайпу этому мешали.        Целую каждый миллиметр его тела, наслаждаясь приятным цветочным запахом геля для душа и сладкими постанываниями Мэла. Плевать я хотел, как он завтра пойдет в универ с таким большим количеством багровых засосов, плевать даже на то, как он вообще будет ходить. Чем чаще я к нему прикасаюсь, тем больше считаю себя тупым. Как я вообще смог от него уехать? Сейчас это кажется каким-то абсурдом, а тогда я всячески подбадривал его и говорил, чтобы он не расстраивался, что это всего лишь три месяца. Не год и не два. Я просто придурок.       — Я скучал, Мэл, очень скучал.        Никогда больше не уеду от него. Никогда в жизни. Либо я буду брать его с собой, либо я буду оставаться дома. Больше я не хочу ни о чем думать, хочу именно то, что я сейчас получу. Мэла.