Выстрел в пустоту

Лекса заехала в отделение и перенесла опросы свидетелей на потом. На это у нее не осталось сил. Переделала кое-какие текущие дела. Так она протянула время до сеанса у психоаналитика. Ей очень нравилось слушать и наблюдать за этим. И вот она дома. За окном темнело, разбухшее от дождя небо, казалось, ждало лишь ночи, чтобы разверзнуться вновь. Она стояла на кухне, не двигаясь, не снимая отсыревший пиджак, и разглядывала пиццу. «Есть или не есть? Вот в чем вопрос» Улыбнувшись самой себе, она взяла пиццу, достала банку колы и отправилась слушать разговоры на диван. Никак не выкинуть из головы погибшую женщину. Изуродованную. Расчлененную. Ее прозрачные глаза на заплывшем кровью лице. Раскиданные руки и ноги. Внутренности. Застывшее лицо Милсса. Его очки, как у Стива Карелла. Погибло лишь это воплощение Никки. Ее душа продолжает странствие. Реинкарнация. Верит ли она в нее? Определенно, да. Почему? Не знает. Она постоянно чувствовала что-то, когда вспоминала это слово, она не была буддисткой, но и в Бога не верила. И что же это за чувство? Да без понятия. Она не знала на этот вопрос ответ, но что-то определенное в нем есть. Решив отложить еду на потом, она отправилась под холодные струи воды. Ей надо проанализировать сегодняшний день. Это дело, еще один труп. Распахнув глаза, стоя под душем, Лекса поняла, что за последние два месяца ей захотелось сексуального контакта с человеком. «Боже, у меня, что серьезно недотрах?» «Да к черту этот секс, когда тут такое дело!» Быстро закончив с душем, она пошла в свою комнату, что бы переодеться в чистое белье и сесть за прослушивание у психоаналитика. Она вернулась в гостиную. Послеполуденные ливни напитали воздух влагой. Словно сама ночь истекала потом. Вот что поможет ей отвлечься. Темнота. Ноут. Наушники. Она свернулась на подушках, словно кошка. Сунула диск в дисковод. – Мне все время снится один и тот же сон, – произнесла женщина. – Какой? – Золотой ангел прилетает и спасает меня от гибели. – Гибели? – Я выбрасываюсь в окно. – Самоубийство? – Да, самоубийство. – А в жизни вы уже предпринимали подобные попытки? – Вы же знаете. Три года депрессии. Два месяца в больнице. На год у меня парализовало лицо. Так что да, я уже «предпринимала попытки», как вы выразились. – Вы пытались выброситься в окно? – Нет. Психолог помолчал, как бы приглашая ее подумать. – Вообще-то да, – призналась женщина. – И когда? – Понятия не имею. Это мой самый… забытый период. – Постарайтесь припомнить обстоятельства. Где вы тогда жили? – В Бронкс. Кларк больше не задает вопросов. Все происходит так, будто она обладает детектором лжи, который позволяет ей распознавать в потоке слов легкую дрожь, деталь, способную открыть душу пациента. – Припоминаю, – шепчет женщина. – Я открываю окно. Вижу небо… В нем Дух… Он сверкает в пасмурном небе. В голове у меня все переворачивается. Пустота уже не манит меня. Меня пронзает мощь ангела. Его сила. Он удерживает меня внутри. Подталкивает к жизни. – Она зарыдала. – Я спасена… Спасена… Кабинет доктора Гриффин – словно «Тысяча и одна ночь». Истории. Судьбы. Люди. Лекса невольно сравнила поведение психиатра со своим собственным, когда она раскалывает подозреваемых. Подход у нее прямо противоположный. Лекса допрашивает своих «пациентов», чтобы найти информацию и доказать их причастность к делу. Гриффин задает вопросы, чтобы их освободить. Но, в сущности, цель одна – подтолкнуть их к признанию… Она увеличила скорость воспроизведения. Остановилась на одном случае. Взволнованная, торопливая речь. Мужчина говорил. Умолкал. Заговаривал снова. Слова цеплялись друг за друга. Ассоциации. Аллитерации. Противопоставления. Немного напоминает старинную игру. Вкусные пирожки… Рожки козла… Злая, как мегера. Лекса слушала как зачарованная, уставившись в темноту широко раскрытыми глазами. Она утратила представление о времени – и даже о пространстве. Внезапно она очнулась. Взглянула на часы. Два ночи. Ей надо поспать. Чтобы завтра быть в форме. И так сегодня весь рабочий день пошел насмарку… Она быстро прослушала вечерние сеансы. Последний, на посошок. Остановилась на шестичасовом пациенте. – Вы не ложитесь? – спросила Кларк. – Нет. – Тогда присядьте. Устраивайтесь поудобнее. – Нет. Вы же знаете, дело не во мне. Властный низкий голос с акцентом звучал сухо. – Есть новости? Тон Гриффин изменился. Стал напряженным, нервным. – Новости? Мои припадки все сильнее и сильнее. – Что Вы делает во время припадков? – Не знаю. Я исчезает. Но это опасно, я уверен. – Я должена его увидеть. – Невозможно. – Я не могу поставить диагноз, не поговорив с ним, – возразила Кларк. – Не могу лечить его через Вас, пока не увижу его. – Все равно из этого ничего не выйдет. Вы ничего не увидите. Это может убить вас. – Позвольте мне судить самой. Эти слова Кларк произнесла с необычной для нее властностью. Она стала почти агрессивной. Но пациента, похоже, это не смутило. – Недуг у меня внутри, понимаете? Скрытый. Невидимый . – Я здесь только и делаю, что охочусь за подавленными тайнами, о которых не подозревают даже их обладатели. – У меня все иначе. – В чем же разница? – Я вам уже объяснял. Бояться следует не меня. А того, другого. – Значит, Вы страдаете раздвоением личности? – Нет. У меня внутри живет другой человек. Монстр, у которого своя история, свое развитие и свои требования. Монстр, который вырос внутри меня. Словно раковая опухоль. Упавшим голосом мужчина произнес: – Я боюсь, что делаю что–то ужасное, то, что может нести людям вред. – Чего вы опасаетесь теперь? – Что та личность вырвется на свободу. – В каком смысле вырвется? – Не знаю. Но это опасно. Матерь Божья! Послышались шаги. Мужчина пятился назад. Видимо, к двери. – Мне пора. В следующий раз я расскажу вам подробнее. – Вы уверены? – Я сам должен все обдумать. Все это – часть целого. Шум отодвигаемого стула: Она встает. – Какого целого? – Это как мозаика, понимаете? Каждый кусочек привносит свою долю истины. У мужчины тоже был завораживающий голос. Он становился все теплее и теплее. Если тут вообще есть какой-то смысл, он казался загорелым. Обожженным годами жары и пыли. Лекса воображала высокого, седого, элегантного мужчину лет шестидесяти. Иссушенного светом и страхом. – Я хочу встретиться с ним, – настаивала Кларк. – Это бесполезно. Он не станет говорить. Он ничего вам не скажет. Я имею в виду – тот, другой. – Может, все-таки попытаемся? Звук шагов. Гриффин догнала мужчину порога. Короткое молчание. – Я подумаю. Я вам позвоню. Они попрощались. Хлопнула дверь. И больше ничего. Видимо, Гриффин тут же вышела из кабинета. Лекса несколько раз подряд прослушала этот таинственный разговор, потом улеглась, не включая свет ни в спальне, ни в ванной. Лекса вытянулась на простынях. Ночь задыхалась в собственной духоте. Из глубин неба надвигалась гроза. Мимо окна проплывали облака, окаймленные лунным сиянием. Она повернулась на бок, щекой на подушку. Свежесть. Каждый вечер она сбрызгивала подушку эвкалиптовым маслом. Привычка родом из детства… Она засыпала. Дождь хлестал по окнам – наконец разразилась гроза. Она приняла решение. Решение смутное, безвольное, уже размытое сном, но она знала, что завтра утром оно вернется с новой силой.