Выстрел в пустоту

Кабинет доктора Гриффин располагался недалеко, как оказалось, от их полицейского офиса, всего то в 20 минутах езды. Лекса припарковалась чуть пониже, на углу. План у нее был простой. Можно сказать, простенький. Подстеречь психиатра на выходе. Позвонить ей на мобильный, чтобы убедиться, что это действительно она. Потом следовать за ней по пятам, куда бы она ни направилась… И вот уже час она ждала, не сводя глаз с подъезда из обтесанных камней, слегка нагревшихся под лучами послеполуденного солнца. Пока оттуда вышли только двое мужчин и одна женщина. Но Кларк Гриффин не видно. У нее было время подумать. Например, о нелепости ситуации: офицер сидит в своей тачке в засаде, подстерегая психиатра с соблазнительным голосом. Как патетично. Но она и была настроена романтично. Все время представляла, какой она окажется. Высокая. Худая, но не слишком. Волосы светлые. Пальцы длинные. Пальцы – это очень важно. Ну а главное – лицо. Она смутно представляла, какое оно. Но непременно значительное. Отмеченное сильным характером. Бросающейся в глаза решительностью. Прошло еще полчаса. Она включила радио. Рок-н-ролл. Он помог ей отвлечься. Из подъезда вышла женщина. С первого же взгляда Лекса поняла, что это она. Ростом под метр шестьдесят пять. Среднего телосложения. Длинные светлые волосы. Упругая грудь. На вид Кларк лет тридцать. А по голосу она дала бы ей на десять лет меньше. Она набрала ее номер. Девушка остановилась. Покопалась в карманах. На ней был серый льняной костюм, сильно помятый, словно воплощение прошедшего рабочего дня. – Алло? Лекса отключилась. Это она. Сердце сладко защемило, когда она прошла мимо к подземной стоянке. Прежде чем исчезнуть, провела рукой по волосам. Лекса включила зажигание. Отыскала глазами два выезда со стоянки по обеим сторонам улицы. Из какого появится она? Какая у нее машина? На другой стороне из-под земли вылетел видавший виды мотоцикл и понесся к бульвару. Она едва различила лицо под шлемом. Кларк. Включив первую скорость, она развернулась. Психиатр уже затормозила на красный свет у бульвара. Судя по мигающей фаре, она собирался свернуть направо. Через несколько секунд Лекса с бешено бьющимся сердцем уже ехала следом. Зеленый свет. Она спустилась по бульвару, миновала фонтан на площади и свернула влево на набережные. Вела она уверенно, как человек, которому некуда торопиться и не о чем тревожиться. Есть ли у нее женщина? Лекса то и дело сжимала и разжимала руль. Ладони вспотели. Она выключила радио. В темных очках она выглядела героиней пародии на шпионский фильм. На набережной прибавила скорость.. Она свернул на скоростной путь вдоль берега и влилась в поток автомобилей. Пропустив вперед две машины, Лекса поехала следом. Все шло хорошо. Не спуская глаз с Кларк, она успевала любоваться вечерним городом. Мосты в сумерках загорались огнями. Здания на правом берегу окутывала густая тень. Река тяжело катила плотные, словно грязевые потоки, волны. И этот необъятный розовый свет, опускавшийся на город подобно савану. Кларк все ехала. Но куда? Кларк припарковалась у садов, убрала в седельную сумку шлем и пешком двинулась к проспекту. Лекса последовала за ней и припарковалась. Кларк направилась к входу во дворец. Лекса вспомнила, что в музее проходит выставка Фейт Рингголд: Американский народ” в Новом музее в Нью-Йорке. В голове мелькнула нелепая мысль: очень кстати, ей давно хотелось ее посмотреть. Психоаналитик уже поднималась по ступеням. Она ускорила шаг, угадывая высоко над головой гигантский купол из стекла и стали, собирающий солнечный свет подобно гигантской линзе. Она чувствовала себя крошечной и вместе с тем легкой, взбудораженной, опьяненной вечерним Нью-Йорком, тающим в закатном свете. Кларк как сквозь землю провалилась. Видно, у нее есть пропуск, чтобы не стоять в очереди. В длинной очереди на ночную выставку. Лекса покопалась в сумке. У нее тоже был пропуск. Трехцветная карточка, выданная ей по указу президента. Годится для обысков, сгодится и для художников. Через несколько минут она входила на выставку. Ей подумалось, что эти золотистые, красноватые и коричневатые полотна – огромный занавес над сценой, где разыгрывается еще более обширное и богатое действо, в котором смешались все искусства. В нескольких шагах от нее Кларк, не торопясь, вглядывалась в каждую картину. У нее не было каталога. И на названия она не смотрела. Похоже, она здесь не впервые. Вспотевшая Лекса расслабилась и тоже без спешки принялась любоваться полотнами. Кларк застыла перед небольшой картиной меньше метра в высоту. «Сейчас», – подумала она. Двинулась в ее сторону, собираясь просто встать рядом. А там посмотрим. Во рту пересохло, ноги стали ватными. Она подошла, повторяя про себя несколько комплиментов, которые ей делали в последнее время. Она стояла рядом с Кларк не меньше минуты, не шевелясь, перед картиной, которой не замечала. И она только что произнесла… Голос, который она так часто слышала в наушниках, теперь раздался у самого ее уха… – Про… Простите? Я сказала, что каждый раз при виде этой картины вспоминаю Бодлера: «Я грязь смешал и золото добыл…». Лекса едва не расхохоталась. То ли от волнения и непонимания ее слов, толи от ситуации, сложившейся сейчас. Ее голос прозвучал почти агрессивно: – По-вашему, грязь – это натурщица? – Нет, – мягко отозвалась Кларк. – Грязь – это время, уничтожающее красоту женщины. Монотонная повседневность, которая ее подтачивает. Банальность, которая затягивает ее день за днем. Климт вырвал ее из этого болота. Ему удалось запечатлеть внутреннее горение этой женщины. Раскрыть тот благословенный миг, что проходит между двумя ударами сердца. Он даровал ей вечность… Личную. Лекса улыбнулась. Тот же голос, что она слышала в записи. Только ближе. Реальнее. Она оправдала ее ожидания. Она всмотрелась в полотно. Психиатр права. – Я на этой выставке уже пятый раз, – продолжила она. – Здесь я обретаю некое… умиротворение. Источник спокойствия и просветления. – Она на миг замолчала, словно приглашая ее прислушаться к журчанию источника. – Пойдемте. Я хочу вам кое-что показать. Лекса повиновалась. Отдалась на волю волн. Они прошли в следующий зал. Несмотря на охватившее ее смятение, она ощутила, как мгновенно изменилась атмосфера. Стены покрыты криками и ранами. Телами, сведенными судорогой. Лицами, искаженными страстью или ужасом. Но агрессивнее всего была сама живопись, как нечто материальное. Сгустки коричневого, охры, золота, точно ободранные ножом. Мешанина густых, вывернутых мазков, напоминавшая вспаханные поля. . Узкие лица. Выпученные глаза. Конвульсивно сжатые руки. –Этот художник! – воскликнула Кларк. – Он не похож на Климта, но так же приносит мне облегчение. Насилие у него позитивно. Спасительно. Я психиатр и психоаналитик. У меня случаются… трудные дни. Эти полотна начала века придают мне сил и мужества. – Мне очень жаль, – еле выговорила она. – По правде сказать, я не понимаю… – Да ведь полотна вскрывают подсознание! Они доказывают реальность того мира, которому я посвящаю свою жизнь. Сон. Пол. Тревога… У Лексы голова пошла кругом. С утра у нее во рту маковой росинки не было. От переполнявших ее эмоций она плохо соображала. А Кларк Гриффин, несмотря на чарующий голос и смазливое лицо, сильно смахивала на психа. – Извините, – сказала она, понизив голос, словно пытаясь ее успокоить. – Я увлеклась. А ведь я даже не представилась. – Она протянула ей руку: –Кларк Гриффин. Она вяло пожала ей пальцы, впервые разглядывая ее вблизи. Перед ней предстало нервное, лихорадочное, но странно потухшее лицо. Кларк не стремилась пустить пыль в глаза или отгородиться от взглядов. Вот она перед ней, уязвимая, без прикрас, словно голая… - Александрия Джонсон - Какое интересное имя у вас, защитница человечества, значит.- слегка улыбнувшись произнесла Кларк. - Простите? - Александрия – очень красивое женское имя греческого происхождения, которое имеет значение «защитница человечества/мужчин». Хотя данное имя и не является современным, многие им называют новорожденных, особенно в странах Европы и в Америке. Вы родились в Нью-Йорке? - Да, - слегка задумчиво ответила Лекса, не особо понимая сменны темы в разговоре,- а вы? – Вам как будто не по себе. Вы слышали о синдроме Стендаля? – Дарио Ардженто, – пробормотала она. – Простите? – «Синдром Стендаля». Итальянский фильм ужасов. Режиссер Дарио Ардженто. – Не смотрела. Я говорила о психологическом синдроме. О людях, сверхчувствительных к живописи. При виде картины они падают в обморок. – Фильм как раз об этом. И зачем она настаивает? Чередой вспышек перед ней пронеслись кадры из фильма. Азия Ардженто, идущая по римским улицам в белокуром парике, готовая убивать всех подряд. Изнасилованные женщины. Лицо, развороченное пулей из автоматического пистолета… Она подняла руку ко лбу и, словно извиняясь, добавила: – Я… Я весь день ничего не ела. Мне… Она не дала ей закончить, решительно взяв ее под руку: – Идемте. Выйдем на воздух. Я угощу вас мороженым.