сколько верёвке ни виться

Клэй, уставая, засыпает почти мгновенно, во сне морщит нос и почти не шевелится. Джастин знает — он не раз наблюдал за этим. Когда у тебя ломка — спать не можешь физически. Вертишься, потеешь, считаешь слонов, считаешь проезжающие машины, считаешь просто так, про себя. Раз. Клэй ведёт головой по голубой (и слишком мягкой) подушке, но не просыпается. Два. Клэй замирает снова. В рассветном солнце рисунок вен на бледной коже читается ещё явственней. Они ползут от кистей рук до самой шеи, теряясь в тёмных, жёстких волосах. Три. Клэй переворачивается на бок и бесцеремонно укладывает руку на животе Фоули, словно даже во сне пытается контролировать. Сегодня он вырубился прямо здесь — в новой комнате Джастина, — в очередной раз боясь, что тот сорвётся. В последнее время Клэй часто это делает. По-хорошему, он давно должен был сказать предкам, что они содержат наркомана. Что Джастин не стоит того, чтобы стараться для него. Хочешь новую куртку, Джастин? Твоя уже совсем износилась. Какой шоколад ты любишь, Джастин? Как дела в школе, Джастин? Хотите погулять вчетвером, мальчики? Атмосфера тотального присмотра давит. Душит. Удивляет. Делает до опизденения счастливым. Клэй всё ещё злится. Всегда злится. На Ханну, на родителей, на весь окружающий мир, но больше всего — на Джастина. Если бы Клэй Дженсен не носился бы так с ним, Джастин подумал бы, что тот натурально ненавидит его. Не переваривает. Терпеть не может. Но Дженсен, добрый парень Дженсен — опять стирает его вещи, убирает кровать, приносит тосты, смотрит с ним «Клинику», играет с ним в бейсбол на заднем дворе (хотя Клэй — та ещё девчонка, совершенно не умеет кидать мяч), выбрасывает его героин и орёт на него, периодически срываясь на хрип. И Джастин знает, что давно бы подох в какой-нибудь подворотне, если бы не Клэй Дженсен. Клэй сжимает во сне его, Джастина, белую футболку и хмурится. Может, ему снится Брайс Уокер. Может — Ханна. А может быть, то, как Джастин опять колется или жрёт таблетки. Иногда Джастин ненавидит себя за то, что морщины между бровей Клэя становятся ещё глубже. Они не разгладятся уже никогда. Джастин смотрит на наручные часы, которые ему подарил мистер Дженсен (он носит их не снимая, потому что это самый дорогой единственный подарок в его жизни), и решает, что Дженсену пора перестать с ним обниматься и уёбывать в школу. — Эй, Дженсен. Проснись и пой! — громко говорит Фоули. — Новый день настал, тебя ждут великие дела. Джастин почти ненавидит себя за это, потому что в ту же секунду складки между бровей становятся глубже — буквально на мгновение — и Клэй открывает глаза. Потерянно оглядывается, а точнее, врезается взглядом в лицо Джастина и вздрагивает. — Блядь. Который час? — Семь. — Почему ты не спишь? — Угадай. — Джастин двигается, а Клэй отслеживает взглядом свою руку. Замирает. И отдёргивает, словно обжёгся. — Ну что ты. Не стесняйся. Ты всегда можешь на мне поваляться, — издевается Фоули. — Иди в жопу, — бормочет Дженсен. Если бы его слишком бледная кожа могла краснеть, то, наверное, он был бы сейчас красный как помидор, думает Джастин. А она белая, как фарфор, ровная, тонкая. Джастин знает: Клэй краснеет (и то, еле заметно), только когда плачет. Клэй уходит, словно его и не было, только тёплый след клеймом жжёт пресс, а подушка пахнет его — Клэя — шампунем. Джастин падает в эту подушку лицом. Он знает, что сегодня будет хуже, уже выучил очерёдность приступов. И, когда желудок в очередной раз скрутит и Джастина словно будет прокручивать через мясорубку, запах будет здесь, а его пальцы будут с силой — с остервенением — сжимать ледяную руку. Он так же будет считать секунды боли, растягивающиеся в бесконечность. Раз. Клэй всегда рядом, когда ему хуёво. Два. Боль выстреливает жаром по всему телу, и Джастин почти с ненавистью срывает с себя одеяло. Три. ...прохладная рука и запах апельсина и мяты.

просто я был первым, который тебя погладил просто я был первым, который с тобой тонул