Пошутил

Чимин прочищает горло, откашливается и неловко стучит в двери комнаты Джина и Шуги, сжимая пухленькие пальцы в кулачок. Джина в комнате нет — он исчез в дверях ванной комнаты и, кажется, не вылезет оттуда целую вечность. Сейчас целью Пака является Юнги-хён, а точнее просьба к нему, потому он так ненастойчиво повторяет глухой стук в плотные двери. Под ногами — коврик с доброжелательной надписью «иди отсюда», — и Чимин даже сглатывает, заминаясь и обдумывая своё решение. Не было ли оно опрометчивым? Двери наконец-то открываются. Пак поднимает взгляд. Его сердце замирает, потому что застывшее недовольство на лице Мина не предвещает положительного расклада. — Чего? — Юнги-я, мне бы... — мямлит младший, за что получает яростный взгляд исподлобья. — Чимин, можешь не мямлить, а? Говори, че надо и вали к себе. — Мне... — Чимин жмёт одну из ладошек в кулак и прокручивает кольца, касаясь благородного металла пальцами второй руки. — Не мог бы ты мне одолжить наушники? Да, наушники Чимина не вовремя сломались, а попросить заветную вещь он, как ни странно, мог только у Юнги. Или только Чимин так хочет думать? — Иди попроси у Хосока, — отрезает Мин и уже хочет захлопнуть дверь, но замечает растерянно-расстроенный взгляд. — Блять, вот этого не надо, а?.. Заходи, ладно. Чимин тянет губы в довольной улыбке и юркает в комнату Юнги, преодолевая порог, за которым он так долго мялся. Мин хлопает дверью и закрывает ту на замок: рефлекс. Ну, чтобы никто не мешал, как бы. В этой комнате Пак бывает не слишком часто, но здесь ему, определённо, нравится. Пока, конечно, не выгонят с недовольным ворчанием: «Вали к себе». Хён вообще-то добрый, просто устаёт. Или только Чимин так хочет думать? Юнги находит белые наушники где-то в ящике рабочего стола и всучивает «гнездо» в руки младшего, пальцами зачесывая мятную челку назад. — Все? Иди. — А... да, спасибо. Я не останусь в долгу перед тобой. Юнги хмыкает, поднимая взгляд на сжатого то ли от страха, то ли от неуверенности Чимина. Сейчас он сутулится, опустив острые плечи; взгляд Пака опущен вниз и скрывается за густой челкой рыжих волос. Юнги как-то переклинивает и он решает пошутить, поязвить, как обычно любит. — Можешь отблагодарить прямо сейчас. М? — Ам... — Чимин поднимает голову и кусает нижнюю пухловатую губу, не зная, что предложить взамен на наушники, которые судорожно он пытается распутать. — А что ты хочешь, Юнги-хён?.. — То, чего я хочу, ты вряд ли сделаешь,— усмехается старший, оседая на край постели. Сейчас бы он не отказался от женских губ на своём члене, — так давно он не получал ласки, такой нужной для мужского организма. — Нет! Почему? Я сделаю, Юнги-хён! — наивно заверяет Чимин, активно кивая головой. Юнги громогласно ржёт, откидываясь торсом на постель и оставляя опору на оба локтевых сустава. — Отсосешь мне, что ли? Чимин теряется и заливается краской. Наушники из пухлых пальцев выпадают и безжизненно замирают на пушистом ковре. Младший на ватных ногах плетётся к постели, оседает на пол перед Мином и расстёгивает тому ремень на брюках. Юнги зависает с приоткрытым от удивления ртом: ведь это был сарказм, просто язвительное замечание, а не... просьба. Язык, кажется, присыхает к верхнему небу и не даёт вымолвить ни слова, а Чимин, отчаянно краснея, уже выуживает вялый половой орган из нижнего белья старшего. Стыдно, конечно, но Пак будто не соображает сейчас совсем, потому и пытается отплатить за наушники минетом. «Че за хуйня? Он реально решил отсосать мне за наушники?» — наконец соображает Юнги, но слишком поздно. Чимин ловит головку одними пухлыми губами и неумело вбирает ту в рот, смачивая слюной и проезжаясь пока ещё по мягкой плоти. Во рту тонсен чувствует, как член старшего приподнимается и твердеет, а Юнги задыхается от непонятных ему ощущений. Вернее, ощущения очень даже понятные, только он и подумать не мог, что негромко причмокивающие паковские губы, дрожащие пышные ресницы и алый румянец на щеках могут заводить. Вся язвительность, недовольство и грубость сменилась смятением. Смятением и отказом самого важного «острого» органа Юнги — языка. Мин не может издать ни сдавленного стона, ни вздоха, ни выдоха: он ещё в шоке. А Чимин тем временем обводит налившуюся кровью крупную красноватую головку хёна языком по кругу и, наконец, давит на уретру одним шершавым кончиком, придерживая средней величины член ладонью. Пак зачем-то накрывает свободной рукой мошонку и перебирает пальцами мягкую гладкую кожу. Это, наверное, ломает Юнги и беспощадно мнёт, как лист бумаги, потому тот хрипло, но очень тихо стонет. Пак не смотрит на Мина, он уже совсем закрыл глубокие карие глаза, слегка подведённые ещё днём. Сорвав с губ Юнги ещё пару хриплых стонов, Чимин решает попробовать расслабить глотку и погрузить в рот член старшего полностью. Выходит не сразу, выходит неумело, но безумно сексуально — и Мин просто изменит себе, если отведёт взгляд. Чимин быстро приспосабливается и уже увереннее заглатывает «возбуждение» старшего. Негромкий пошлый клокот раздаётся на всю уютную комнатку и эхом отбивается по ее углам, а Юнги запрокидывает голову, поддаваясь искушению и не сдерживая свои бёдра, которыми толкается навстречу ротику тонсена. Мин долго не выдерживает, потому пытается в срочном порядке вытащить из влажной, горячей узкой глотки пульсирующий пенис, но Чимин, поднимая глаза, хмурит брови и настойчиво сжимает глоткой головку — увлёкся. Горло заполняется чем-то тёплым и приятно бьет в стеночки гортани: жаль, что вкуса Пак не смог распробовать — сильно увлёкся. Вынимая изо рта слегка обмякший член, Чимин снова опускает глаза и укладывает обе ладони на бёдра хёна. Густой покров чёрных, как смоль, ресничек по-прежнему подрагивает, румянец окутывает не только щеки, но теперь ещё шею и ключицы, а губы, нарочито влажные, будто становятся ещё пухлее. — Чимин, — хрипло шепчет Юнги, отнимая язык от нёба, — я вообще-то пошутил...