Пошутил

В карих глазах зарождается испуг, а руки младшего теперь ходят ходуном, заходятся вновь и вновь в ненормальной дрожи и только усугубляют ситуацию, не позволяя мыслить трезво. (А типа до этого трезво мыслил, ага). Пак приоткрывает сочные розоватые губы и не может издать и звука: что теперь будет дальше? Юнги пойдет и расскажет всем об этом? Будет насмехаться? Наконец полное осознание обуяет Чимина и он начинает негромко всхлипывать, оседая на пол и сжимаясь в комок. Пак слишком слаб, мнение других людей влияет на него слишком сильно, потому, если над ним теперь будут смеяться все мемберы, вряд ли он это перенесет спокойно и без моральных травм. Юнги приводит себя в порядок, надевая на бедра нижнее белье и штаны. Он оседает на пол перед сломленным Чимином и трясет за острое плечико: — Эй, — тихо произносит Мин, — ты чего? На глупый вопрос хёна Чимин не отвечает: тяжело вообще-то говорить со сбитым от слез дыханием. Младший роняет лицо в ладони и заходится в плаче, из-за которого у Юнги почему-то щемит в груди. — Чимин, прекращай. Юн, конечно, в этом не особо мастер, но старается разговаривать максимально мягко. Старший заключает тонсена в ненастойчивые объятия и накрывает рыжую макушку ладонью, чтобы погладить. — Т-ты те-е-еперь все-ем расска-а-а-ажешь... — надрывается Чимин, заходясь в новой истерике. И Юнги впервые корит себя за остроту своего языка, за тупые шутки и за то, что вовремя не остановил этого глупого наивного мальчишку, который является его тонсеном. Его оберегать надо, а он что сделал? Ведь Чимин наверняка думает, что теперь над ним будет смеяться большая часть стаффа и все мемберы в том числе. — Чимин, я никому не скажу, — вкрадчиво шепчет старший, зарываясь пальцами в волосы младшего на затылке. — Не плачь, все хорошо. И Юнги сам на себя не похож, сам себя перевернул с ног на голову. Чимин не виноват в своей глупости, в этой глупости виноват провокатор с острым языком. Пак поднимает голову и устремляет заплаканные красные глаза на Мина. Убийственный взгляд делает свое дело — и рэпер вздрагивает. — Что?.. — Ты теперь меня еще больше ненавидишь? — влажные от слез пухлые губы Чимина предательски дрожат, а в уголках глаз снова неприятно режет, но парень внятно и требовательно задает вопрос. — Чимин, я никогда тебя не ненавидел, — ворчит старший и почему-то тянется к его бархатным щекам, смахивая подушечкой большого пальца горькую влагу. — Вот стоили эти наушники того, что ты сделал? — А тебе понравилось? — Да. — Тогда стоили. Я пойду? — холодно уточняет Чимин, пытаясь выбраться из некрепких объятий, но, наоборот, оказывается притянутым еще ближе. — Нет. Останься, — чеканит старший, заглядывая в глаза тонсена; это остается до сих пор сложной задачей, потому как прямого взгляда Пак избегает. — Чимин, посмотри на меня. Чимин ломается от тона Юнги и послушно возвращает взгляд на его грудную клетку; наконец, он себя пересиливает и поднимает голову выше, сталкиваясь с пронзительным, насквозь прошибающим до дрожи взглядом. Мин удовлетворенно кивает и подается вперед, уверенно накрывая губы младшего своими, а младший задыхается от неожиданности и сходит с ума от того, что происходит здесь, на полу в комнате Юнги. Чимин быстро находится и обхватывает нижнюю губу старшего своими, осторожно смакует ее и негромко причмокивает, хватаясь за край растянутой футболки хёна. Где-то в груди у обоих разливается тепло и они целуются до тех пор, пока не кончается кислород в легких. — М-можно ты будешь просить у меня что-нибудь за поцелуи? — вкрадчиво спрашивает Юн, отрываясь от сладких губ Чимина и поглаживая его поясницу. — Можно, — соглашается Пак, роняя голову на плечо Юна и оставляя на его шее смазанный, влажный поцелуй.