A life long year

Погасла боль, утихла дрожь, Лишь иногда воспоминанья, Как в спину нож. Из памяти тебя стереть, Как хлам, как маленькую смерть, Мне до сих пор сложно. Слишком долго рушились Стены между нами. Слишком сильно держал, Но цепи разорвались сами… Утихла страсть, остыла кровь. Затушу, затопчу, зарою Глубоко свою любовь. Забуду все, что не для меня, Устав обманывать себя, И жизнь локтями бить вновь. (Е. Терлеева)

Эльза не понимала, где находится — то ли в собственном дворце, то ли в каком-то кукольном доме. Все кругом были слишком разодеты и веселы. Королева Эренделла не припоминала себе такого случая, чтобы каждый гость был именно мужчиной. То есть, вся прислуга — женского, а гости — только мужского. Когда Эльза спросила, что происходит, то Анна, как обычно, в своей манере небывалой безалаберности и инфантильности рассказала, что это — смотрины. Эльзу едва не вырвало. Стресс так нагнал адреналина в вены, что в любой момент могла вспыхнуть истерика. Она и подумать не могла, что её сестра способна за её же спиной устроить королеве свидание. Сразу с несколькими десятками разных и по статусу, и по возрасту претендентами. Оказывается, это была идея Олафа. Эльза уже мысленно растопила снеговика в печи. И сделала из его носа морковный фреш. Чем больше Эльза смотрела на своих потенциальных мужей, тем хуже ей становилось. Она и так после последней вылазки далеко в лес (после года жизни в замке, относительно теплом и сухом, ледяные пещеры оказались для весьма губительными) захворала. Насморк — вроде дело обычное, — но вот светить таким шнобелем перед гостями никак не входило в планы королевы. Спеша скрыться, Эльза привлекла к себе ещё больше внимания. Каждый второй норовил схватить её за руку, потрогать, поцеловать, преподнести цветы. Нельзя сказать, чтоб Эльза совершенно не выносила касаний, но всё же давняя психологическая стенка всё ещё прочно стояла в её сознании. Даже тогда, когда её обнимала Анна, королеве было некомфортно. Так то — родная сестра. Иногда Олаф требовал обнимашек (тоже дело нехитрое), но и ему Эльза выражала ему великодушие, и выполняла просьбу. Но не чаще, чем раз в месяц. У них едва ли не был составлен график. Эльза понимала, что своим поведением отталкивает близких, но комплексы и предрассудки всегда оказывались сильнее. Однако обниматься и расстилаться перед теми, кого она видела впервые, — было бы расточительностью и фамильярностью. Эльза предпочитала держаться с достоинством. Сдержанность — её конёк. Она знала это. И всегда старалась следовать внутреннему голосу, который не раз выручал в сложных ситуациях. День был очень солнечным, и это тоже раздражало королеву. Она старалась избегать прямых лучей. Её бледная кожа страдала от солнца больше, чем у кого-либо. Эльза также не расставалась с перчатками. Даже теперь, когда к её магии стали относиться более толерантно. Эльза, как и любой морально-взрослый человек, не верила в то, что все в Эренделле рады её возращению. И конечно, же были такие, которые открыто демонстрировали неприязнь и страх. Знали б они, сколько у самой Эльзы оставалось страхов. Она частенько просыпалась от кошмаров, что мучили её с детства. Просыпалась, дрожа всем телом, и бежала в одной ночной сорочке, проверять, спит ли Анна. И всё ли с ней в порядке. Ей снилось, что тролли не успели спасти травмированную магией сестру. А ещё Эльзе снился Ханс. Всегда один и тот же сон — он замахивается на неё мечом и… рубит на части. На куски льда. На частицы, что подхватывает властная метель, и несёт куда-то далеко. Эльза совсем не боялась своей смерти, почему-то ей казалось это красивым и загадочным действием. Эльзу не пугало и то, что все сны с Хансом были очень реальными. До ломки в теле — Эльза страдала от сильных болей, когда долгое время находилась в одном положении (видимо, холод в её организме приостанавливал приток крови, судороги были привычным делом, но в последнее время участились). До привкуса во рту — холодный твёрдый лёд и тёплая солёная кровь. Кровь, во сне капающая на белоснежный ковёр. Эльза досконально помнила этот ковёр — когда её отец привёз такой из Норвегии — мягкий и пушистый как облако. Как любимый ею снег. Они с Анной обожали на нём играть. Бывало, что Эльза, не зная, куда себя деть, приходила туда, где содержался Ханс до того, как его морем отправили в родную страну. Эльза видела на полу стальные цепи. Тяжёлые и блестящие. Они словно гипнотизировали её. И у неё пересыхало во рту. Цепи, которые так хорошо знала — её заковывали в точно такие же. Ненадолго, но всё же. Ощущения сохранились и в теле, и в памяти. И бывало, на мгновение, когда она заходила в эту одиночную камеру, её страхи возвращались, обрушивались на Эльзу с новой силой, захлёстывая все здравые порывы и чувства. Эльза пристёгивала саму себя эти цепями к огромному крюку, торчащему из стены, и ей становилось чуть легче. Эльза любила наблюдать, как цепи покрываются инеем, а затем и льдом. Она сидела почти не шевелясь, и почти ни о чём не думая. Она просто смотрела. Кристаллы снега, что тягуче-медленно покрывали каждый сантиметр колец, сплетаются в одну большую ледяную глыбу, чтобы потом, от воплей Олафа, увидевшего, чем именно занимается королева, разбиться на тысячи осколков…