A life long year

Искать я стала чаще. В прошлом и настоящем. Осколки в сердце прячем, Что будет дальше? О чем мечтала раньше, Теперь совсем неважно. Исчезли варианты, Что будет дальше? Уже не трогает нас что-то, что-то в голове. Давай попробуем, что-то новое… Привет, мой враг любимый. Тебя я не забыла. Слова, как пули в спину – И довольно. Свобода, как дельфины. Мы были неделимы. Но твой холодный климат – Это больно. (Манро)

Кружится голова от тебя. От твоего аромата. Когда впервые поймала твой взгляд, то поняла — мне не будет покоя. Все слова, что «Он не для тебя!» будто в огне горят — и пепел приносят с собою. Но ведь всем наплевать, и всем всё равно, мы будем вместе иль порознь — когда я вижу, что ты идёшь, меня пробирает до дрожи. Я знала много мужчин, которым всего вечно мало, но ты — мой номер один — превзошёл их всех одним махом, и если я думаю о тебе по ночам, то орать хочется матом. Есть лишь ты… и твой аромат, ну скажи же, блядь, почему мы встречаем всех «тех», на кого нам должно быть насрать, именно «так», увы, не дойдя до финала? Эта история не обо мне, и даже не о прекрасном. Эта история о нелёгкой судьбе девчонки смешной в накрахмаленном колпаке и долговязого критика-аристократа. В Париже когда-то стоял ресторан на улице красных лилий, туда приходили поесть и поспорить о кухне — самой высокой в мире. Он пах жизнью новой, неизведанным дивом, который приносит с собой ветерок. Он пах иногда как крапива — и хлёстко, и жгуче — но, увы, их обоих не предостерег. Я помню день, когда испекла свой первый черничный пирог. А ты пришёл и сказал, что это — «Одноразовая дрянь!». Мне было жаль, но не пирог, а лишь глоток воды, которым жажду твоего внимания смогла бы я унять. Как в автомате голосом из Ада: «Заказ оформлен, значит — жрите сами!», и та тарелка, разбиваясь на осколки, застряла в моём воспаленном горле. Комом. Который мне терзает душу по сей день. Я не виню тебя — я знаю: ты будешь рад клубничному мороженому в жаркий летний день. Я убегу, опаздывая на работу, я убегу к ларьку, где очередь стоит. И закричу, что прятаться не буду, хотя твой резкий взгляд мне в спину как кинжал летит. Но не заплачу. Это дело слабых. А мне всегда все говорили: «Ты в отца!» И почему он был не повар? Я не помню, но знаю точно — кого-то резал без конца. На кухне не такое можно встретить: у нас все повара как на подбор — один «мотает» срок за приставанья к детям, другой — клянётся, что не добавляет в соус порошок. А третий вовсе моет пол — чего с него возьмешь — пришёл, помыл, ушёл… А крыс мы травим, как Саркози* великий завещал. И пятизвездочный коньяк французский в кофе утром добавляем. Чтоб слаще жизнь была. И чтобы голос совести молчал. Мы ароматом парфюмеров привлекаем, которые ведутся на рекламу, но знают ли они: в любое время года в Париже каждый день — как мелодрама. Я — не романтик, можно просто — «Дура!», которой хочется тепла. И каждый вечер, соглашаясь выпить за успех того или иного блюда, играет в «Крокодиле» ножку от стола. Твой аромат мне забивает ноздри. И высморкаться мне платков не хватит. Ломать систему и самой ломаться — две вещи разные. Ты это понимаешь? Прости, что я не поэтична, как Гильвик**, зато реалистична, как Бодлер***, наверно, не найдёшь ты в мире книг такого бреда, что тебя всего в водоворот захватит. Я знаю — тонкий вкус, как ломтик апельсина — тает сразу, — но мы начнём с тобой без витаминов — горько и правдоподобно — ты некрасив лицом, а я — душой, и нет для нас аперитива. Мы будто крысы на помойке… я — как Эмиль, а ты — Реми. Прости, что я не стою столько, за сколько ты бы стал меня боготворить…