A life long year

Я отпил у взрослой жизни рано, А вот сейчас бы убежать, в детство убежать! Как хочу к тебе прижаться, мама, И папе тайны рассказать, тайны рассказать! Помолимся за родителей — за всех живых и небожителей, И в час, когда станет холодать, их души свечами согреем! Помолимся за родителей, ангелам нашим, хранителям. Помолимся, и когда-нибудь помолятся дети за нас… (К. Губин)

Джонни, весь вспотев, выводит последнюю букву в диктанте — и выдыхает. Он и правда сильно перенервничал. Всё же — годовые экзамены на носу и поступление. Поставив точку, горилла откидывает ручку. — Закончил? — его преподаватель захлопывает книгу с текстами и поворачивается. — Сейчас проверим. Джонни, ерзая на стуле, неотрывно следит за тем, как быстро бегают маленькие, широко посаженные глаза у сурового быка — учителя классической литературы — по строчкам в его тетради. Пара пометок красными чернилами всё же немного подкашивают радостное опьянение Джонни, когда он понимает, что совсем без ошибок, увы, не обошлось. — Намного лучше. Вполне хорошо. Я бы сказал — хорошо с плюсом! — Джонни явно улавливает в голосе учителя похвалу. И видит облегченный, в какой-то мере, даже счастливый взгляд. — Книги-то дурному не учат. Запомни. — Да, — кивает, смущаясь, Джонни. — Спасибо, сэр. — За эту неделю я не припомню у тебя ни одной плохой отметки. Молодец, — ещё несколько галочек в тексте, и на полях появляется оценка «4». — Отец твой порадуется. В местах не столь отдаленных, знаешь ли, это — единственная радость… знать, что у твоих близких всё нормально. Джонни зажмуривается. Всё ещё трудно слышать это. Невыносимо. Каждый день он вынужден вспоминать о том, что натворил полгода назад. И он знает, что тот урок, который ему преподнесла сама жизнь, не идет ни в какое сравнение со школьными. — Можешь пока размяться. Сейчас у тебя что по плану? — Математика, сэр, — отвечает Джонни, смотря на часы. Теперь он обучается на дому. И преподаватели мелькают перед глазами один за другим — приходя и уходя. Он знает, что ему крупно повезло, что нашлись те, кто за чисто символическую прибавку тратит на него своё личное время после уроков в основной смене. — А дальше — история… Когда за окном уже смеркается, Джонни, дочитывая параграф про великого завоевателя Волка-Леона, всё же решается спросить: — Простите, сэр Рейн, разрешите закончить сегодня чуть раньше? — А что такое? — подслеповатый медведь, нагибается к самой книге. — Ты уже прочел? Давай, пересказывай… — Да… в смысле — я прочел, но, может, с пересказом в другой раз? Просто… сегодня пятница… сэр Рейн… у меня отец… я хотел сказать, что… — Ах, помню — по пятницам разрешают свидания… — Да. — Джонни закрывает учебник и наспех записывает домашнее. — Благодарю! Я всё вам перескажу в следующий раз! — Да, перескажешь. Я так с тебя не слезу… — Я знаю, — улыбается Джонни. — И мне это нравится. — А ты изменился, — и снова слышится искренняя похвала. — В лучшую сторону… Он и правда изменился. Повзрослел. А куда было деваться? Переодеваясь, Джонни не может не бросить хотя бы один взгляд на своё тело, — точнее, на шрам, который не желает зарастать полностью, — даже на нём есть отметины, которые, будто чернила ручки, впитываются прямо под кожу. Расползаются там пятнами и не дают забыть о самом важном. Каждый раз приходя на свидание к отцу, Джонни задумывается над тем, смог ли бы он добиться таких успехов, сидя за решеткой? Смог бы измениться настолько, чтобы окружающие видели в нем личность. А не пропащего преступника-подростка. Если бы его отец не сделал по истине героический поступок — не поверил ему и не взял на себя его вину? Что было бы тогда? — Питаешься нормально? Не всякими там чипсами? — спрашивает Маркус, рассматривая через стекло дневник, который Джонни ему любезно перелистывает. — Готовишь? — Да, пап. Мы с Эш стабильно по выходным новые рецепты пробуем… — Как у неё дела? — Нормально. Она вот уже сдала все свои экзамены экстерном и поступила на вокальное… — Песенки свои ещё горланите? — Да, кстати! — Джонни подпрыгивает. — Вот! Смотри! Джонни протягивает в щель под стеклом фотографии с концерта, который недавно прошел у Бастера Муна в театре. — Знаешь, а меня стоя приветствовали… я сперва думал, что… не выйдет ничего, но Мун… он… вообще отличный! Там помог настроиться… и публику разогрел… В общем — это только начало… скоро концерты посыплются как из рога изобилия! И тогда я накоплю денег… вытащу тебя под залог! Пап! — А что хоть пел-то? — Так это… я две даже песни спел… одну — как репетировали, а другую… Маркус переворачивает фото, и читает: «Sorry, Dad, that I could not understand, That, sooner or later, but everyone is growing up, That the paths to the stars do not burn forever — they darken…» — Что это? — Джонни видит, как он старается не показывать эмоций. — Я тебе посвятил песню… пап… — И не надейся, засранец, что ты одной песней отделаешься! — Маркус качает головой и смахивает проступающие слезы. — Вот я выйду — всё равно отвечать будешь! По всей строгости! Гуляй уж так и быть последние деньки! Джонни не может поверить своим ушам. — Пап?! Тебя отпускают что ли?! Правда? — Насиделся — говорят! Оно и правда — отсидел! И задницу, и всё остальное! Пора домой! Давно Джонни не ощущал себя таким счастливым. Когда кажется ты весь мир способен обнять. Совершенно бескорыстно. Искренне. Только вот у «мира» чаще всего другие планы. — Чё, думал, отделался, сука?! — Джонни не успевает понять, когда всё изменилось. И стало снова так же темно, как и было тогда. В ту ночь. Когда его с мигалками забирала неотложка. — Это тебе от Яра! Джонни думает, что он уснул. И вот-вот проснется. Но — нет. Напротив него Майкл. Его пальцы — не такие, как у горилл, — а длинные и тонкие, сжимают пистолет. — Жаль, что ты не успел выпустить свой первый-последний хит! Пусть твой папашка в записи теперь слушает! Майкл жмет на курок. Джонни повторяет как заведённый: «Прости, папа…», пока не захлебывается кровью.