A life long year

— Почему ты всё время молчишь, Розита? — от этого вопроса она застывает на месте и не может сперва понять — действительно ли Норман обратился к ней. Именно к ней, а не к той супермэнше, которая изо дня в день постоянно что-то гладит-моет-убирает-готовит-нянчит-и-умудряется-черт-побери-знать-где-мать-его-лежат-ключи-от-машины. — А что ещё мне делать? — пожалуй, этот вопрос стоило задавать раньше и в другой обстановке. — Ты же всё равно меня не замечаешь… — Ты не видела… — …ключи от машины? — угадать ход его мыслей не составляет труда. И от этого становится так чертовски больно, что проще было бы загнать иголку под ногти. — В левом кармане, Норман. Как и всегда. — …нет, я вообще-то о Каспере, Розита… его сегодня нет дома… что-то случилось? Розита снова не может подобрать нужных слов — ожидать, что Норман знает в лицо всех своих детей, и даже больше — волнуется за них, — это нонсенс. Нет, конечно, поначалу он был замечательным и заботливым отцом, но, когда число поросят перевалило за пятнашку, ему пришлось куда больше работать, и естественно, все хлопоты легли только на неё. Каспер родился последним. И с ним у Нормана сложились удивительно холодные отношения. Она часто задавалась вопросом — почему? — но ответа не находила. — Я отправила его к маме. — Розита выдавливает улыбку, но не выдерживает зрительной атаки и опускает глаза. — А что? — Мы с ним хотели сходить в парк… — А с Микки и Рори ты сходить в парк считаешь чем-то запредельным или — может, даже, я уж не знаю, — стыдным? — внутри у Розиты всё сильнее кипит негодование. И она отчасти не может себя понять. — Что ты вылупился?! У нас двадцать пять детей! А не один Каспер! — Да, конечно, но… — Знаешь что, Норман?! — кажется, остановиться уже не получится, даже если они разругаются в пух и прах и ехать «к маме» придется всем выводком. — Вали-ка ты на работу!!! Розита швыряет в него не доглаженную простынь и отворачивается. — Знаешь, в последнее время ты сильно изменилась… — Ох, да что ты! — Ты спроси у детей… — Вот только их мне тут и не хватает — пусть сидят по комнатам! Мне ещё столько всего успеть надо! А кто поможет? Ты что ли?! — Розита, постой… дело не только в этом… — Норман, всё, я не собираюсь ничего обсуждать! — Да, за последние три месяца ты не произнесла ни слова… — Норман! — Хорошо — не собираешься, и не надо. Я хочу спросить только об одном… Розита всё сильнее сжимает шнур от утюга, и уже не уверена, что, если он скажет что-то ещё, она не двинет ему. — Почему у Каспера не мои глаза? Розите не хватает воздуха. Будто она снова запутывается в бельевой веревке — как было однажды, и её едва откачали, — и боится сделать хоть одно движение. — …что? — Ты услышала вопрос. Розита, скажи мне — с кем ты нагуляла его? Розита медленно поворачивается к мужу. И они впервые за многие годы смотрят друг другу в глаза. Прямо. Без помех. — Норман, я… — От него? — вдруг Розита выпускает шнур, и хоть он не касается её, ей кажется, что рядом змея. Которая вот-вот ужалит. И сделать шаг вперед невозможно. — Поэтому ты так хорошо с ним общаешься? Фотография, сделанная на первом их выступлении с Гюнтером на сцене полуразрушенного театра, стоит на полке в окружении многочисленных снимков с детьми. — Я всё понял. Ещё тогда. Молчание — знак согласия, Розита, — вздыхает Норман, и кинув ещё один взгляд на фотографию, тянется к левому карману, откуда достает ключи и посылает их на стол. — Я на такси — вечером не жди.