A life long year

Ему в очередной раз прилетает пинок под зад от одноклассников — все они, как один, спортивные, сильные и уверенные в себе, все они играют в футбол за сборную высшей школы, пользуются успехом у девчонок и учителей, а он — изгой в их компании, да и в любой другой тоже, потому что мать с отцом — состоятельные бизнесмены, называется, — совершили ужаснейшую ошибку пару лет назад. Пересматривая кассеты с выпускного ещё в садике, якобы «случайно» заметили, как, оказывается, здорово он двигается! И отдали в бальную студию. — Ханс, ты — придурок! — слышит он, и смотрит на себя в зеркало — худой, высоченный и оттого жутко нескладный, весь в веснушках, — может, они и правы. — Иди на свои танцульки, дрыгай там жопой, как гомик! И он не в первый раз задумывается над тем, чтоб бросить заниматься танцами — за прошедшее время он не почувствовал ни капли удовлетворения от этого, весьма изнурительного, к слову, — серьезная физическая подготовка в плане идеальной растяжки и длительных нагрузок на позвоночник, долгие репетиции с прогоном одного и того «места» до нескольких десятков раз, дорогущие костюмы и бесконечные поездки с выступлениями, из-за которых он начал ещё и в учебе отставать, — занятия. — …добрый день! — Ханс, не переодевшись, стоит возле входа в репетиционный зал. — Сегодня я представлю вам нового преподавателя… И он думает о том, что выбрал очень удачное время, чтобы уйти — не нужно будет привыкать к новой «метле», не нужно будет выбиваться в «любимчики», чтобы иметь хоть маломальский «выход в свет». Коллектив довольно большой, и ведущие танцоры всегда закрывают остальных — четыре основные пары на всех конкурсах и на всех мастер-классах идут впереди, а прочие — вроде как на подхвате. Но все усилия ложатся как раз на них. А самое обидное, что без связей именно в пределах танцевальной индустрии, даже при наличии таланта и большого желания, танцевать в первом составе не получится. — Ханс, а почему это ты сегодня без формы и не проходишь? Ему стоит немалых усилий слегка растянуть губы в улыбке и сделать последний вдох, перед тем, как из преподавательской раздевалки выйдет она… Ханс считал, что женщины, занимающиеся танцами, грациозны и красивы в походке всегда, и не важно, какое у них лицо, возраст, — их преподавателям — каждой из троих — было далеко за сорок. А их партнерам — и того больше. Нет, они отлично справлялись и уверенно вели, наставляя подопечных на путь истинный. Каждая пара работала с определенной возрастной группой, но свежей крови явно не хватало. — …здравствуйте, меня зовут Эсмеральда… И вот ему кажется, что за каждым Её длинным шагом — она специально тянет носок, чуть скребя им по паркету, демонстрируя несколько танцевальных движений, — появляется огненная полоса, добирающаяся до него и разжигая внутри него необъяснимый пожар. Её ярко-красная юбка, — от долгого взгляда на которую рябит в глазах, — при каждом новом шаге, слегка задирающаяся и ласкающая, словно волны берег, тонкую ножку, — становится самым прекрасным, что он видел в своей жизни. — …мы будем учиться танцевать пасодобль, немного углубимся в испанскую культуру, так как у вас сейчас начинается блок разнонациональных танцев, правильно? — …эй, Ханс, ты ещё с нами? — он моргает, переводя глаза на преподавателя латино-американской программы. — Ты что-то хотел сказать? — …нет, я… — слова образуют во рту комок, которым он едва не давится, когда вдруг встречает взгляд изумрудно-зеленых глаз. — …хочу посмотреть, как вы двигаетесь… Она пару раз хлопает в ладоши, и пары недоуменно переглядываются, а едва слышат первые такты, выстраиваются по заученной схеме и приступают к самому противному занятию, — на его взгляд — принимаются танцевать, как на «смотринах», и каждый стремится извернуться гибче прежнего, чтобы только их пару заметили. И поэтому он не может терпеть мировые танцевальные конкурсы — там приходится вертеться как уж на сковороде несколько часов подряд, и не факт, что тебя в почти-толпе других вообще хоть кто-то увидит и разглядит. А ещё эти дурацкие номера на спинах — создается впечатление, что они в тире — выглядит это очень похоже на мишени. — Ханс… ты… — ему ещё что-то говорят, но он не в состоянии отвести глаз от Эсмеральды на этот раз — в полумраке её силуэт тянет его, как магнит, — прости, твоя партнерша заболела… и поэтому… — …ничего, я её заменю, — Ханс закашливается, проклиная себя. А она подходит к нему, прожигая взглядом. — Если никто не против… — …у него обуви сегодня нет… И Ханс забывает, как дышать — почему-то он уверен, что, если сейчас не станцует — умрет. — …и это ничего — я люблю танцевать босиком…