A life long year

Многое — это всё. Теперь она понимает это. Но вот беда — ничего не может с собой поделать. Или — ей кажется, что не может? Нет. Ей казалось. Что она позволяет Рапунцель совсем даже немного. Оказалось — наоборот. И сейчас, глядя на то, как она рушит всё, что устанавливалось между ними на протяжении восемнадцати лет, Готель понимает — это её вина. Она сама дала слабину, когда позволила этой глупой девчонке, даже не подозревающей о том, что творится во внешнем мире, нарушить главный запрет и выйти за пределы башни. — …наша тайна умрет с ним… — говорит она, вытирая кровь Райдера с кинжала подолом накидки. И медленно приближается к Рапунцель, рвущейся из цепей и отчаянно мычащей сквозь кляп. — А мы уйдем… — …нет! Юджин! — неожиданно повязка слетает, и Рапунцель принимается ещё больше вырываться и орать. — Нет! — …ты ничего этим не добьешься — прекрати! — и ей приходится дернуть на себя цепь, таща девчонку к лазу в полу. — …нет — пока я жива — я буду бороться, каждый день и каждый… Готель думает о том, что нужно было добить парня самой, чтобы у Рапунцель сейчас не было никакого стимула пытаться оказывать сопротивление. — …но, если дадите исцелить его… если дадите помочь… — Рапунцель поднимает заплаканные красные глаза, — я пойду… я обещаю — всё будет как раньше… Готель усмехается — какая наивность. — …нет, моя дорогая! Как раньше не будет! И виновата в этом только ты! — с этими словами она вновь берется за кинжал, и бросившись на уже-не-шевелящегося Райдера, наносит ему ещё один удар прямо в сердце. — Знаешь, почему я вернулась раньше?! Рапунцель, продолжая пытаться приблизиться, уже лежит на полу лицом вниз и рыдает, скребя ногтями скованных рук по плитам. — …знаешь, почему я обнаружила твой чертов обман раньше, чем ты предполагала?! — орет Готель, надрываясь, что есть сил. Рапунцель приподнимает голову — в её глазах плещется ненависть. — …потому что я… хотела предложить тебе вместе… прогуляться и посмотреть на те самые, будь они прокляты, звезды! И Рапунцель застывает. Слезы катятся из её глаз, но на лице уже нет той жгучей даже на расстоянии злобы. Есть только искреннее изумление. — …я слишком много тебе позволяла… но лишь потому, что я любила тебя, дрянь… — губы Готель дрожат, и она, кажется, сама готова заплакать, — и я решилась даже позволить тебе то, что планировала никогда не позволять… — …да вы… — Рапунцель замолкает, опять утыкаясь лицом в пол, — ты… — …советую определиться, дорогуша… — выдыхает Готель, успокаиваясь и снова беря себя в руки. — Всё же «вы или «ты», ладно? Я уже не возражаю против «вы», я ж тебе в матери гожусь… пусть только в силу возраста… пусть… — …почему вы не дали мне его спасти?! — …это был хороший урок, Рапунцель… да, возможно, жестокий, но зато — жизненный, — выделяет слова охрипшим голосом Готель. — Мы квиты. Ты лишила меня возможности любить себя, а я — лишила тебя возможности любить его… всё честно… — …я тебя ненавижу!!! — …ну, спасибо… Рапунцель сжимает кулаки так, что вены надуваются, и она видит, как по ним бежит солнечный свет, ставший теперь бледным. Будто утратившим свою силу. Но сейчас ей на это плевать. Плевать абсолютно на всё — кажется, будто она уже постарела и никакие волосы не смогут вернуть ей молодость. Молодость души. Которой она дорожила больше. Чем молодостью внешней. Хоть и не признавалась. Ни разу до… этого момента. Многое потеряв. Но теперь она знает, что многое — это ничто. Совсем. — Идем… я знаю, где тебе будет лучше, чем в этой башне, — Готель поднявшись на ноги и, отопнув от себя руку мертвого парня, берется за цепи. — Там, откуда я когда-то едва сбежала…