A life long year

— …театральный кружок? — Колетт поднимает взгляд на Лингвини, который с хохотком смотрит на листовку, лежащую на нижней полке в её шкафчике. — Ты серьезно? — …да, а что здесь такого? — она старается сделать самое невозмутимое лицо. — Посещать клубы по интересам — это, знаешь, своего рода, довольно модное хобби… — …нет-нет… — мотает рыжей головой Лингвини, — просто мне казалось, что… ты больше мотоциклы любишь… правда? — …ага, если я езжу на работу на мотоцикле, значит, обязательно должна участвовать в подпольных уличных гонках или рассекать по трассам как одержимая? — Колетт переодевается из рабочей робы в кожаную куртку. — Признавайся — ты так думал? — …честно — да, — признается Лингвини, — слушай, а меня не возьмешь на этот кружок? — …сомневаюсь, что… — Тату опускает глаза, не зная, как сказать Альфредо, что им всем его «спектаклей» и на работе хватает, — может, в другой раз? — …отлично, тогда до завтра! — эта радость на лице с веснушками всегда выглядит какой-то чересчур агрессивной — Колетт качает головой и, бросив что-то вроде «пока», спешит покинуть «Гюсто». Подъезжая к старинному театру, где из-за убытков вот уже который год висит объявление о продаже здания, Колетт вдруг думает над тем, как всё же глупо было повестись на эту удочку — её подруга посоветовала «сходить пару раз», чтобы с кем-то познакомиться. Ресторан, где её знал каждый официант и повар, сразу отпадал, а кино, ночные клубы и прочие молодежные «радости» давно не пользовались спросом, к тому же — времени и правда было слишком мало. Собственно, вот кружок ни к чему не обязывал — всего два раза в неделю, практически в любое время — чем не вариант? По правде говоря, за прошедшие два месяца она так и не смогла вымолвить ни слова — просто наблюдала за людьми, которые с такой же видимой паникой и смущением, пытались что-то изображать на небольшой сцене. А порой у неё и вовсе возникало стойкое убеждение, что все, кто посещает данное мероприятие, — которое, к слову, ведут за чистое «спасибо» бедные работники театра, — являются, так или иначе, психически неуравновешенными. Впрочем — кто из ныне живущих людей вообще без тараканов в голове? Как обычно, раздевшись и постаравшись улыбнуться крайне уставшей вахтерше, Колетт проходит в зал, где обнаруживает, судя по всему, нового участника, занявшего последний свободный стул. Её стул. Первой мыслью становится самая очевидная — сбежать. Просто не проходить дальше порога и освободить это место, быть может, для того, кто действительно пришел сюда чему-то научиться. Но вдруг незнакомец оборачивается. И Колетт Тату едва не роняет челюсть — на неё смотрит самый грозный кулинарный критик вся Франции — Антуан Эго. Из-под стекол дорогих очков его глаза слишком внимательным взглядом проходятся по ней — вверх и вниз. Колетт сглатывает, но во рту вдруг становится до невозможности сухо. Ноги будто прирастают к полу, а в голове мечутся мысли о том, какой же она выглядит идиоткой сейчас. — …вам нужен стул, мадмуазель? — вовремя опомнившись, вскакивает руководитель кружка — пожилая актрисулька, некогда блиставшая на сцене этого театра, но со временем ставшая никому не нужной пенсионеркой. — Кажется, у нас сегодня аншлаг… Колетт может только кивнуть и улыбнуться, а дальше начинает молиться о том, чтобы всё ещё смотрящий на неё Эго не подумал, что пришла сумасшедшая — вся её мимика словно выходит из-под контроля, — она никогда ещё не сталкивалась с ним лицом к лицу. И сейчас её буквально трясет от страха. — …итак, все помнят, что за тема у нас сегодня? — будто училка в школе начинает вещать актриска, а Колетт приходится обойти Эго и, взяв стул, пододвинутый в самый центр круга, протащить его в единственно-возможное место — прямо рядом с ним. — Сонеты Шекспира… знаете, читать его стихотворения — это целая наука… Колетт чувствует, что готова буквально сквозь землю провалиться — кружок по интересам и правда теперь походит на «замкнутый круг», где каждый видит каждого и почти соприкасается с рядом сидящими локтями. Но если в случае остальных в этом нет ничего страшного, то вот в её случае — всё несколько труднее. И потому Колетт старается не шелохнуться в течение всего часа. Но, признаться, Эго сидящий также неподвижно, будто наблюдал за ней всё это время. — …разрешите? — Колетт вздрагивает, чувствуя, как спинка стула больно врезается в онемевшие лопатки. — Книгу? Эго поворачивается к ней, а она только сейчас замечает, что машинально вытащила из сумочки сборник сонетов, которые просила принести на занятие руководитель. — …д-да, конечно… — она перестает дышать на то мгновение, когда передает книгу, — одно лишь мимолетное соприкосновение с холодными длинными пальцами Эго вызывают приступ какого-то нездорового восторга, — и опускает глаза, чтобы никто не смог разглядеть истинной реакции. Эго открывает произвольную страницу, а её рука замирает в том же положении, что и секунду назад — Колетт слышит, как участники переговариваются между собой, выясняя, какой и кому сонет нравится, но она сидит, полностью порабощенная, завороженная вовсе не красотой лирики. Она решается повернуться, когда убеждается, что Антуан Эго углубился в текст. С каждым его словом, — уговорить его прочитать вслух оказывается не такой и сложной задачей — Тату лишь больше погружается в некий транс, сосредотачиваясь лишь на нем: на этом мужчине, сидящем так близко, что можно даже руку не протягивать — только чуть сместить, — и дотронешься. Чем дальше он читает, тем больше в ней уверенности, что Шекспир писал эти стихотворения исключительно для такого голоса, каким обладает Антуан Эго. — …вы раньше занимались в театре? — вдруг снова подает голос актриса, удивлённая не меньше остальных, явно заслушавшихся. — …нет, вы знаете, не сложилось… — отвечает Эго, поправив очки и возвращает ей книгу — Колетт едва успевает отреагировать так, как стоит, — а не так, как она — с открытым ртом и капающими, черт побери, слюнями, — но я нашел себя в кулинарной критике… — …но вы прислушайтесь к себе — вдруг внутренний голос скажет, что пора сменить профессию или хотя бы… — актриса наклоняет голову, рассматривая Эго, и вызывая тем самым у Тату жуткий приступ ревности, — развивайте то, что дано вам свыше… ведь музы не ошибаются…