Потерянное Дитя

      Твой плач прорезает тьму, окружающую мой разум. Далекий, тихий, но такой отчаянный.       А потом я понимаю, что слышу его не ушами, нет-нет, он отдается в разуме, в самой его глубине, в том естестве, которое можно назвать истинной моей сущностью.       Потому что ты не здесь, не в этом мире и даже не в соседнем. Далеко, очень далеко. В том краю, где даже сама ка начинает терять свою силу.       Плач длится и длится — и я почти что физически могу ощутить твое горе, тоску и страх. Боль одинокого и всеми брошенного детеныша, непонятого, преданного и такого глубоко несчастного.       Пытаюсь отмахнуться от этих звуков, не слышать, забыть… не выходит. Они вгрызаются в меня словно тысяча острых зубов, тревожат, не дают покоя, заставляют что-то глубоко внутри судорожно сжиматься.       Невыносимо.       Мои собственные дети умирали с воплями боли и ужаса, и каждый их крик точно так же отдавался в моем сознании. А вслед за этим наотмашь било мучительное осознание — я не могу им помочь, защитить, уберечь. Нет сил. Древний, мощный инстинкт требовал спасти потомство во что бы то ни стало, даже ценой собственной жизни, как бы страшно ни было умирать. Но тело уже предательски не желало меня слушаться.       Воспоминания жгут сильнее, чем боль, разлившаяся по всему телу в тот момент, когда мне наконец удалось сбросить с себя пелену сна и подняться на лапы.       Как же хорошо было раньше. Тихо, спокойно, привычно. Никаких потрясений, никаких эмоций, никакой боли. Но потом пришли эти мерзкие отмеченные печатью силы детишки и выяснилось, что эмоции я могу испытывать. О, еще как могу, будь они прокляты во всех мирах!       Сначала было замешательство, удивление… потом боль. Ярость. А вслед за ней страх. А потом иная боль — боль потери. И отчаяние. Обреченность. Осознание собственной смертности. Отличный набор, просто прекрасный, не так ли? Можно от души посмеяться над этим, будьте уверены.       Черепаха, этот старый глупец, наверняка надорвал бы себе живот от смеха, не сомневаюсь в этом. Если бы не подох. Так что нечто хорошее все же случилось, стоит признать.       Приходится тратить время, чтобы запихать воспоминания подальше, отгородиться от них.       Тяжело… Больно… На этот раз физически. Ярость вспыхивает факелом, желание добраться до тех, кто заставил меня испытывать все это становится почти что нестерпимым. А потом чувства отступают. И вместе с ними отступает и физическая боль, уменьшаясь до вполне терпимой.       Надо же, боль можно вполне успешно переносить и даже не сходить от нее с ума. Кто бы мог подумать. Еще один повод для смеха, все так.       Плач стихает, но это уже не играет роли. Он навеки запечатлелся в моей памяти и не даст вновь забыться сном, как бы ни желалось.       И теперь мне нестерпимо хочется увидеть того, кто посмел потревожить меня, посмел растормошить эти новые для меня чувства, это странное неистовое стремление и какую-то щемящую тоску.       Я хочу увидеть тебя. Хочу понять кто ты, а потом… так или иначе попытаться избавиться от того, что нарушает мой покой.       Чтобы перемещаться из мира в мир многим нужны особые порталы, технические приспособления и двери. Я хожу другим путем. Совсем недалеко от Дерри есть хижина с довольно приметной историей и не менее приметным названием — «Сара-Хохотушка». В этом месте пространство между мирами столь сильно искривлено, что мне без труда удастся создать червоточину. Небольшую, но мне хватит ее с лихвой.       Пока я охочусь, дабы восполнить силы после длительного сна, и добираюсь до нужного места, боль в израненном не столь уж давно теле почти полностью стихает. Это хорошо, значит, она должна когда-нибудь пройти совсем. Но, что радует меня куда больше, за время моего сна один из вспомогательных, малых глаз успел в должной мере развиться и занять место выжженного основного. А что печалит, так это почти оторванная вторая передняя лапа слева, которая прижилась неправильно и теперь то и дело подламывается, мешая движениям.       И каждый раз, когда такое происходит, мне на ум приходят все новые и новые способы мести тем, кто осмелился сотворить со мной подобное. Ничего, они еще получат свое, будьте уверены. Когда придет время.       В суровом и мрачном Крайнем мире среди безжизненных крутых скал высится Замок Дискордия, известный так же как Замок-над-Бездной. Когда-то очень давно он принадлежал существу, именующему себя Алым Королем, но правитель уже давно покинул свои владения. В замке много подземных ходов и лабиринтов, и так же много дверей. Большинство из них открываются лишь в одну сторону, но есть и те, которые в обе. Среди них существует одна особенная, ведущая в сам тодэш, пространство между мирами. Многие, но не Король, конечно же нет – не мог же он быть столь глупым, правда? — считали ее односторонней. Просто этим наивным созданиям не приходило в голову, что кто-то может пройти с той стороны.       И теперь эта дверь с тихим скрипом закрывается за моей спиной.       Принюхиваюсь и мгновенно ощущаю твой запах. Это довольно просто, учитывая, что ты здесь совсем один. Если не считать древних и не очень трупов, конечно же.       Путь к тебе занимает чуть больше времени, чем хочется, все же замок строили с умом и верное направление в этих развалинах даже мне трудновато найти.       И вот ты передо мной. Свернулся прямо на полу: маленький, тощий, грязный и жалкий. Твое тело отвратительно смердит, волосы спутаны, лицо покрыто язвами и гнойниками. И ты настолько вымотался, что даже не ощущаешь моего близкого присутствия. А ведь чтобы убить тебя сейчас мне хватит одного движения.       Детеныш, совсем молодой и неопытный. Но в гораздо большей степени еще и человеческий ребенок.       Принюхиваюсь вновь и невольно кривлюсь от отвращения. Человеческое в тебе — не морок обличия. Это все твое, родное, настоящее. Уж не знаю, какими путями ты появился на свет, малыш, но воистину, лучше бы этого не происходило. Лучше для тебя самого.       Впрочем, как говорят люди, ни к чему горевать о сбежавшем молоке. Ты — уже есть, и я тоже теперь здесь, с тобой рядом.       Осторожно вглядываюсь в твой разум, бережно и ювелирно, чтобы не потревожить. Узнаю кто ты, откуда появился.       Мордред. Дан-тете. Маленькое божество. Мальчик-паук, единый в двух лицах. Сын Алого Короля. А также сын стрелка, Роланда из Гилеада. У тебя не только два отца, но и две матери — одна настоящая, которая тебя ненавидит всем сердцем, а другая суррогатная, которую ты сожрал, повинуясь инстинкту, прежде, чем взял свой разум под контроль. По иронии судьбы ты лишил себя той единственной, которая готова была отдать тебе всю себя искреннее и без остатка.       Несмышленый, наивный дан-тете.       Ты изо всех сил стараешься казаться сильным. Отгораживаешься от тоски и боли ненавистью и яростью, жгучим желанием отомстить тем, кого посмели не бросать. Но иногда та стена, которой ты окружил себя, дает трещину. Да, иногда она дает слабину, и тогда твои истинные чувства и желания прорываются наружу.       Именно в такой момент и подхватил твой плач сам Луч, спасенный в том числе благодаря твоему невмешательству, и зарыдал вместе с тобой, любя тебя так же, как и любое из творений и скорбя о твоей судьбе. Обратил эту песнь горя в зов и донес до меня.       Видимо, это и называется — ка.       Какое-то новое чувство охватывает меня. Оно не бурное, не острое и не требует контроля. Наоборот, ощущения плавные и тягучие.       Грусть, чистая и не запятнанная злостью или презрением.       Это очень странно, ты — полукровка, мутант, гибрид, эксперимент (все будет верным, как ни назови) — должен быть мне противен. Твое существование само по себе оскорбительно и обязано вызвать только одно желание — сожрать тебя как можно скорее. Но вместо этого мне всего лишь грустно.       Отпускаю это чувство, позволив ему медленно затопить себя до краев.       Тебе поклонялись как божеству, хотя на самом деле презирали. Люди — потому что видели в тебе только демона-паука, а подобные мне — лишь человека. Ты ведь и сам понимаешь это, верно, малыш? Не потому ли ты избрал этот путь одиночки, а ночами плачешь так жалобно?       Когда-то для меня ты тоже был бы лишь человеком, слабым из-за своих чувств и желаний. Но теперь… теперь все по-другому. Теперь эмоции заставляют меня смотреть на многие вещи иначе. И я вижу тебя целиком. Мальчик. Паук. А на самом деле всего лишь потерянное дитя, заблудившееся в этом мире и запутавшееся в собственных стремлениях. И не имеет никакого значения, какая там тебе уготована судьба.       С губ слетает тяжелый вздох, и я не успеваю его сдержать. Ты распахиваешь глаза.       Глядишь на меня, раскрыв рот, а глаза твои открыты так широко, что, кажется, вот-вот вылезут из орбит.       Твоя реакция неудивительна. В этом темном, сером мире, где сами краски словно поблекли навеки, клоун в блестящем серебряном костюме с яркими оранжевыми помпонами, торчащими во все стороны пучками рыжих волос и огромной алой улыбкой на белом лице, смотрится невероятно противоестественно.       Словно сошедший в реальный мир герой мультфильма. Хотя сомневаюсь, что ты в своей короткой жизни посмотрел хотя бы один.       — Привет, Мордред! — Улыбаюсь тебе как можно более дружелюбно. Позволяю своей излюбленной человеческой личине вести себя в соответствии с образом, — хочешь шарик?       В тот миг, когда в моей руке появляется красный воздушный шар, ты, наконец, сбрасываешь с себя оцепенение и отскакиваешь к дальней стене. Глаза твои сверкают словно две голубые льдинки, а алые губы сжаты в тонкую полоску.       — Кто ты такой? Назовись! И как смеешь ты укрывать свои мысли от меня? — А потом ты буквально вжимаешься в стенку, ровно в тот момент, когда догадываешься заглянуть чуть глубже того, что видят обычные глаза.       — Я Пеннивайз, Танцующий клоун! Будем знакомы! И, кстати, за то время, что ты таращился на меня, я мог бы убить тебя целых три раза. Даже четыре, если бы поторопился.       Ухмыляюсь, позволяя своим клыкам удлиниться. Врать тебе я не собираюсь, скрываться тоже. Если ты все же не глупец, то и сам ощутишь с кем столкнулся.       — Тебе в будущем не помешает быть немного осторожнее, малыш.       Ты уже начинаешь понимать, что перед тобой существо, превосходящее тебя по силе. Намного превосходящее. И глаза твои тут же наполняются ненавистью. Во многом от осознания того, что тебе нечего мне противопоставить.       — Чего тебе надо? Пришел поживиться? Ну так я тебе не дам такой возможности.       По твоему телу проходит волна алого света, и в один миг ты обращаешься в черного и невероятно милого паучка. Ну, на мой личный взгляд, конечно. Люди от тебя разбегаются с визгом, подавляя рвотные позывы, могу поспорить. Для них ты огромен и отвратителен. Глупые люди.       Ты бросаешься вперед, желая то ли убить, то ли напугать, чтобы потом сбежать. Довольно быстро соображаешь, малыш, раз решился на такие крайние меры.       Позволяю тебе коснуться меня, а потом сбрасываю все свои маски.       [Ну-ну. Чем-то еще можешь меня удивить?] — Слегка прижимаю тебя лапой к полу, чтобы ты не удрал раньше времени.       [Отпусти меня! Я приказываю тебе! Я требую. Я сын Алого Короля, и именем его повелеваю…]       [Успокойся. Твои приказы для меня ничего не значат, как и имя твоего демонического отца. Но ты зря тревожишься, я не собираюсь тебя есть.]       Ты затихаешь, но лапу я все равно не убираю. На всякий случай.       [Ты спросил, что мне от тебя нужно. А что нужно тебе самому?] — одновременно с этим опускаю к тебе морду и принюхиваюсь. Запоминаю твой запах.       Чувствую твое напряжение и настороженность. Злость. Неприятие этой ситуации. Твои мысли трудно уловить, ты тщательно закрываешь их от меня, но все же ты еще недостаточно опытен, чтобы скрыть все. Тебе невыносимо столкнуться лицом к лицу с тем, кого ты вынужден признать сильнее тебя. Невыносимо ощущать себя — великого, того, кого нарекали Избранным, божеством — слабее кого-либо. Это причинят тебе почти что физическую боль, ничуть не меньшую, чем голод.       Ну что ж, малыш, боль можно научиться терпеть. Это уже не секрет.       [Это мое дело! Я Мордред Дискейн, сын двух отцов, и я иду, как мне предначертано, с тем чтобы оборвать жизнь моего отца-стрелка. Это мой выбор, и как смеешь ты вставать у меня на пути?]       [Слишком много пафоса. Прибереги его для своих слуг, последователей, ну или кого ты там себе решишь завести когда-нибудь.]       Его самоуверенность начинает раздражать. Но и осуждать ее я не могу. Все же в этом дитя от человека осталось не так уж и много. Вероятно, на его месте мое поведение было бы идентичным. В свое время, конечно.       Ты замолкаешь, раздраженно шипя. Ты недвижим, даже расслаблен, но пытаешься продумать вариант побега. Прокручиваешь его раз за разом.       [Следовать судьбе это, конечно, хорошо… Да только куда она тебя завела, эта судьба? Кто вообще тебе такое сказал? Посмотри на себя. Ты замерз, извозился в грязи, проголодался. Ты не растешь и не развиваешься так, как должно] — в моем голосе звучит упрек, но настолько мягкий, что вызывает удивление.       Обычно если уж говорить, то все и сразу. Уколоть побольнее, выжать досуха все эмоции, достать словами из самых глубин все грязное и потаенное, заставить всколыхнуться стыд и страх. А потом жрать плоть — восхитительную, питательную плоть — пропитанную этим коктейлем вкусов.       Но сейчас… да, совершенно точно, я ощущаю это слишком хорошо, чтобы усомниться. Я не желаю причинять тебе зло, не желаю ранить ни тело, ни душу.       [И все-таки ты хочешь меня сожрать]— в твоем голосе звучит мрачная удовлетворенность.       Этого-то ты и ждал. Разве может исходить что-то иное от такого существа, коим я являюсь?       Разочарованный в жизни, одинокий дан-тете.       [Ты, видимо, еще и глухой, малыш. Конечно, я хочу тебя сожрать, ты ведь хочешь ровно того же. Для таких как мы это совершенно естественное желание] — на секунду замолчав, наслаждаюсь твоим угрюмым видом, — [только хотеть и делать совсем разные вещи, знаешь ли. И есть я тебя не стану.]       [Тогда зачем ты тут?]       Вздыхаю. Как же трудно подбирать слова. Подбирать так, чтобы ты понял. Объяснить, а не просто взять силой желаемое, как всегда бывало. Потому что если я просто заберу тебя в Дерри, то ты непременно сбежишь при первой же возможности, не так ли? И я всего лишь пополню список тех, кому ты страстно желаешь отомстить.       А убивать тебя я не хочу.       И как люди умудряются справляться с подобным? Поразительно.       [Там, где я живу, много вкусной и изобильной пищи. Есть где спать, не рискуя отморозить себе все лапы сразу. Если захочешь жить как человек — сможешь сделать это. Не захочешь — есть много других занимательных вариантов. Уж я-то знаю какие мысли частенько одолевают таких как мы, и ты и представить себе не можешь сколько возможностей для реализации у тебя будет…]       [Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой. Ты хочешь, чтобы я отказался от своей судьбы. И думаешь, я в это поверю? Я не настолько наивен!]       Но ты пусть лишь несколько мгновений, но дрожал. И желание поверить моим словам, такое сильное и неистовое, едва не захватило тебя с головой.       [Я предлагаю тебе союз, Мордред, сын двух отцов. Ты тяготишься одиночеством, и меня оно тоже начало тяготить. После того, как мои детеныши были убиты. Мне не нравятся те ощущения, что я испытываю] — в моих словах ни капли лукавства. С такими как ты это не пройдет, только все испортит. Впрочем, я ощущаю, что мои слова на тебя все равно не действуют, и тем не менее продолжаю, - [быть может мы сможем заполнить друг для друга ту пустоту, которая так неожиданно образовалась рядом.]       Ты молчишь, а потом изворачиваешься, сдирая тонкой полосой хитин с головогруди и изо всех сил вцепляешься своими клыками в мою лапу. У тебя даже получается прокусить ее.       Мне приходится отдернуть конечность, но не потому, что ты причиняешь сильную боль. Ведь если продолжу удерживать — ты точно об меня покалечишься.       Ты быстро отцепляешься и несешься прочь на всей скорости, на которую только способен. Не разбирая дороги, забыв даже об оставленных запасах еды. Твой голос доносится до меня, медленно стихая, пока ты удаляешься.       [Ни за что! Я не верю тебе. Я не такой дурак! Всем от меня только что-то нужно, и ты не исключение. Ты просто хочешь удовлетворить мной свой дурацкий инстинкт, несостоявшаяся мамочка, и давать мне что-то вовсе не собираешься. Тебе плевать на меня, как и всем! Мордред Дискейн не позволит из себя сделать игрушку!]       Голос затих — ты скрылся.       Вздыхаю снова. Как же трудно. Особенно — справиться с собственной злостью. Но она мне не помощник. Сейчас — точно нет. Потому что твои слова во многом правдивы, и, если я буду негодовать, вместо попыток разобраться, как вести себя дальше, ты так и сгинешь на просторах этого жестокого и бесплодного мира.       Впервые в жизни жалею, что Черепаха подох. Возможно этот старый пердун смог бы в кои-то веки посоветовать что-то дельное.       Вновь принимаю гуманоидный облик. В этом мире у паучьей формы слишком уж быстрый обмен веществ. Мы говорили совсем немного, а голод уже начал стягивать мои внутренности словно после многодневной голодовки. Как же ты выдерживаешь такое дни и дни напролет?       Упрямый, отважный дан-тете.       Я не начинаю преследования. Иди куда хочешь, мне будет совсем нетрудно выследить тебя, когда я решу, что пришла пора еще одной встречи.       Думаю, ты и сам все понимаешь и осознаешь ее неизбежность. Такие как я, так же, как и такие как ты, не сдаются. Никогда.