Потерянное Дитя

      Этот мир отвратителен. Если можно назвать слова, которые его характеризуют лучше всего — то вот они: голод, холод, пустота и тьма.       Огромные равнины, лишенные нормальной растительности, вечный сумрак над ними и ни одного живого существа, куда ни посмотри.       Ничего не имею против тьмы, да и холод меня практически не донимает, по крайней мере пока я нахожусь в движении. Но вот голод все сильнее и сильнее заявляет о себе, настолько, что начинает причинять боль. Пустота вокруг нервирует. Нет никакой добычи, не на кого охотиться. Приходится терпеть, а это никогда не было моей сильной стороной.       Ты намного хуже, чем я, переносишь голод, и еще больше холод, но не решаешься принять более выносливую паучью форму, страшась лишиться последних крох сил. Ты быстро учишься выживать, малыш, этим можно гордиться.       И ты упорно бредешь по следу тех, кому желаешь столь страстно отомстить. Цепляешься за эту цель, потому что ничего иного в этой жизни у тебя просто не осталось. Сил, чтобы свернуть с пути и искать другие цели у тебя не осталось тоже.       Ты чуешь мое присутствие, и поначалу пытаешься закрывать свой разум, прятаться. Но потом голод и холод вышибают из тебя остатки сил, и тебе становится все равно. Ты принимаешь тот факт, что совершенно ничего не можешь поделать с моим присутствием. Тебе плевать на все окружающие возможные опасности. Ни к чему тревожиться о вещах, изменить которые все равно уже никак не выйдет.       Ты теперь полностью сосредоточен на преследовании своих недругов, и держишься на ногах лишь благодаря этому жгучему желанию закончить предначертанное тебе. Отплатить этим стрелкам, которые посмели остаться единым целым несмотря на гибель остальных из своего ка-тета. Посмели отринуть одиночество.       Стараюсь держаться от тебя подальше, потому что в ином случае ты рискуешь стать моей пищей. Голод еще не настолько силен, чтобы туманить разум, но близок к этому. И это скверно. Очень-очень скверно.       Рассматриваю вариант нагнать твоих врагов и поживиться ими, и отбрасываю, как слишком рискованный. Даже удивительно насколько быстро нахождение в этом мире и близость к Темной Башне начинают будить древние знания, до сего момента дремавшие в самых глубинах памяти за ненадобностью.       В их руках не простое оружие, а пистолеты, выплавленные из меча самого Артура Эльдского. Одной-двух пуль вполне хватит, чтобы уложить даже меня, если они попадут в нужные точки. А уж что-что, а целиться эти ребята умеют, как никто.       В иное время сама возможность пасть от рук каких-то жалких человечков, пусть и крайне умелых, была бы мной с негодованием отметена. Вот только жизнь уже успела преподать мне пару крайне болезненных уроков и вновь наступать на те же грабли самоуверенности, что и прежде, я не собираюсь. Довольно с меня.       Ты слабеешь с каждым часом, я чувствую это. Возможно, ты продержишься еще день. Может два, или даже все три. Но не больше.       Сбрасываю все личины и на довольно приличной скорости удаляюсь от тебя. Мне ничего не стоит сойти с тропы и поискать пропитание на равнинах, где обычные люди заблудятся и сгинут раньше, чем отыщут путь назад. Это уже не первая вылазка, но на сей раз, в отличие от предыдущих, удача улыбается мне. Далеко-далеко я чую кровь и тепло. Свежее мясо. Земли, в которых, наконец, можно найти добычу, где почва не мертва и дает жизнь траве и деревьям.       Голод слишком силен, и требует утоления немедленно, не оставляя даже возможности для осмысления ситуации. Стадо оленей бросается врассыпную, но прежде, чем звери скрываются в небольшом лесочке, их численность сокращается на четыре особи.       Две туши я поедаю прямо на месте. Конечно, по сравнению с человеческим нежным мясом, особенно пропитанным восхитительным острым страхом, оленина все равно, что безвкусный картон. Но сейчас выбирать не приходится. Мясо, пусть и не настолько вкусное, как хотелось бы, прекрасно утоляет голод. А для гастрономических изысков еще придет время.       Оставшиеся две туши забираю с собой и возвращаюсь.       Ты скорчился за небольшим камнем, надеясь таким образом укрыться хотя бы от ветра. Из одежды на тебе осталась только перемотанная веревками обувь, стремительно расползающаяся по швам. Остальное уже давно рассыпалось на лоскуты. Больше всего сейчас ты походишь на скелет, обтянутый кожей, чем на человеческого ребенка. Похоже, ты все же решился ненадолго принять паучью форму, когда холод стал совершенно невыносим.       Ты дрожишь, пальцы и губы посинели, зубы выбивают дробь, но сон твой вновь настолько крепок, что мое присутствие тебя не тревожит. Засыпая каждый раз вот так, ты прекрасно отдаешь себе отчет, что можешь уже и не проснуться. Но холод и усталость все равно каждый раз оказываются сильнее.       Разглядываю тебя несколько минут, и вновь ощущаю то самое тягучее, щемящее чувство.       Грусть.       Прежде чем принять человеческую форму, поддавшись внезапному порыву, трачу несколько минут и сплетаю из паутины полотно. Оно плотное, не липкое, и не пропустит к тебе ветер и большую часть холода, помогая сохранить тепло.       Укрываю тебя осторожно, чтобы не разбудить, и бережно опускаю рядом с тобой одну из оленьих туш. Замираю на секунду, и привязываю к переднему копыту красный воздушный шарик.       А затем ухожу подальше, чтобы доесть оставшегося оленя. Столь быстрый обмен веществ в паучьей форме все сильнее раздражает, как и проистекающая из этого необходимость находиться большую часть времени, даже не связанного с охотой, в гуманоидном облике. Там, где я живу, все с точностью до наоборот.       Радует одно, личина, как и истинная форма, не восприимчива к холоду, так как не является полноценным человеком. Иначе мне пришлось бы туго.       С трудом подавляю в себе желание просто схватить тебя за шкирку и унести подальше отсюда, забрать в место, ставшее мне домом. Если поступлю так, то ты на самом деле окажешься только лишь игрушкой. Хочу ли я подобного? Какая-то часть меня да, несомненно хочет. Но другая, чей голос куда более сильный, дает мне понять — если ты будешь находиться рядом со мной через силу, сломленный и все такой же непонятый и несчастный, то это будет даже болезненнее, чем если бы ты был мною убит.       И если я хочу, чтобы рвущая меня изнутри тоска и это странное стремление быть рядом с тобой во что бы то ни стало прошли, мне нужно следовать твоим желаниям, а не своим. Дать тебе то, чего ты хочешь. Ощутить, что ты нашел свой путь и свое место в этом мире, то, где тебе наиболее комфортно. Даже если для этого в итоге мне придется отпустить тебя.       Ты не продолжил путь, хотя мог бы. Остался сидеть около того же камня, кутаясь в мою паутину и привязав воздушный шарик к запястью.       От оленя остались только обрывки шкуры, которые ты теперь примотал к своим ногам вместо развалившейся окончательно обуви. И голод настолько вымотал тебя, что даже поглощенное мясо только лишь остановило угасание организма, и не дало тебе ресурса, чтобы еще немного подрасти. Но, хотя бы, ты перестал походить на шевелящийся детский скелет.       Ты смотришь хмуро и недоверчиво, с затаенной злостью и напряжением. Готов в любой момент сорваться с места и убежать прочь, словно верткий, маленький, дикий зверек.       — Я уже говорил — я с тобой не пойду! — В твоем голосе слышится вызов, — эти подачки ни к чему!       — Не хочешь, не иди. Думаешь, старина Пеннивайз станет тебя снова уговаривать? Вот еще! Есть вещи, которые нет смысла повторять дважды, знаешь ли, — я смеюсь, но тебя, в отличие от большинства, эти звуки не отталкивают.       — Тогда зачем? — теперь к прочим эмоциям в твоем голосе прибавляется еще и недоумение.       Конечно, ты не привык к подобному. Всегда и все берущий сам — приказом либо силой. Тебе и в голову не могло прийти, что кто-то может что-то дать тебе просто так, по доброй воле и без корыстного умысла.       — Потому что это было в моей власти, — усаживаюсь прямо на снег на небольшом отдалении от тебя, не делая попыток подойти чересчур близко, — и потому что ты в этом нуждался. Там, в нескольких днях пути, если двигаться с твоей скоростью, есть растительность и животные. Но ты бы до них не дошел. Голод свалил бы тебя куда быстрее.       — Тебе-то какое дело? Если я все равно не пойду с тобой, тогда зачем тебе помогать мне?       — Чтобы ты сумел достичь своей цели, — улыбаюсь, видя, как широко распахиваются твои глаза. Ты не веришь мне. Но очень, очень хочешь поверить, — раз это для тебя так важно, то делай, что посчитаешь нужным. А Пеннивайз проследит, чтобы ты не убился по дороге.       — Это не твое настоящее имя.       — Нет, но оно ничем не хуже прочих других.       — А когда я сделаю то, что должен, ты потребуешь, чтобы я отправился с тобой, так? — Горечь в твоем голосе такая густая, что, кажется, ее можно пощупать.       — Только если ты сам этого захочешь. А нет — пойдешь своей дорогой. Той, которая будет тебе по сердцу. Видишь ли, что бы ты ни выбрал, это вернет мне покой. А пока ты тут, пока балансируешь на грани гибели ради судьбы, которую тебе навязали еще до твоего рождения, да что там, даже до твоего зачатия — мне его не видать, и эти ощущения будут сводить меня с ума. Все просто.       Ты продолжаешь сверлить меня взглядом, и явно веришь в услышанное только отчасти. Признаешь, что я не причиню тебе вреда — по крайней мере пока что. Но ты абсолютно уверен, что за помощь я потребую от тебя платы. В этом мире никто и никогда не делал для тебя что-то просто так. И моя забота в твоих глазах направлена непременно только на достижение моей собственной цели. Если я что-то дам тебе, а ты примешь, то потом тебе непременно придется возвращать мне долг.       — Я тебе не верю, — ты вторишь моим мыслям и это вызывает у меня новую улыбку.       — Что ж, значит время нас рассудит.       Ты киваешь, а потом вдруг морщишься и хватаешься за бок. Мне не требуется рассматривать тебя для понимания причин такого поведения, я и так чую свежую кровь.       — Проклятая черная сука! — боль в твоем голосе мешается с яростью, — это все она! Ее мерзкая рука направила в меня пулю!       Ты отворачиваешься, злясь на то, что проявил при мне слабость. Шипишь сквозь зубы в досаде, едва не теряя из-за этого контроль над своей формой:       — Теперь рана, наверно, уже никогда не заживет.       — Ты был ранен, когда являлся пауком, значит и поправиться должен, как паук. Ты ведь еще не очень хорошо контролируешь себя в этой форме, верно?       — И что с того? — Ты не поворачиваешься, но я и так знаю, что ты скалишься в бешенстве, — так нравится тыкать меня носом в мои слабости?       — Это не слабость. Просто возраст.       Ты вдруг резко разворачиваешься и подаешься вперед. Злость захватила тебя полностью, целиком, и теперь перелилась через край. Тебе уже плевать насколько я сильнее и какую могу представлять опасность, если ты вдруг выведешь меня из себя. И, наверняка, ты и представить себе не можешь, насколько ты прекрасен в своей ярости, когда на щеках твоих горит лихорадочный румянец, а пронзительные синие глаза едва ли не мечут молнии.       — Да плевать я хотел, возраст тому причина или нет! Мне все равно, что ты старше, опытнее, сильнее, умнее. Можешь мнить себя хоть воплощением пупка Гана, из которого излилось все сущее! Это не заставит меня признать тебя своим дином! Никогда! Он тоже этого хотел, мой Белый Отец. Уж я-то знаю. Он готов был терпеть меня, если бы я вышел к нему, если бы поклонился и признал его своим старшим! Не любить — только лишь терпеть. Снисходительно, при этом не забывая держать на мушке своего пистолета, как же иначе. Кинул бы мне за преданность возможность находиться в его круге, словно кость собаке и не более. И он никогда не признал бы меня своим сыном, всегда видел бы лишь чудовище, пусть и прирученного — но монстра. И он, и эта черная сука, которую мой язык не поворачивается назвать матерью, отказали мне в любви по праву рождения! Нет, им нужны для этого непременно доказательства, они хотят моего унижения, чтобы я признал свою слабость перед ними, обнажил ее, добивался их! Словно я не просто хуже их, ниже их, но хуже и простых обычных человеческих детей. И то, они бы заставляли себя любить, и все это было бы не по-настоящему! И они пожертвовали бы мной при первой же возможности, и сделали бы это с радостью и даже облегчением, это я прекрасно понимаю. Вот почему я так хочу их убить! Хотел бы, даже если это не было мне предначертано. И потому я не остановлюсь. Я заставлю и его, и ее подавиться своей гордыней! Особенно его! Запихаю ее ему обратно в глотку!       Слова льются из тебя неостановимым потоком. Словно где-то глубоко внутри вскрылся давно зреющий нарыв. Я ощущаю ту боль, что наравне со злостью захватила тебя.       Боль пройдет, дан-тете, главное, не замолкай сейчас. Она пройдет, и тебе станет легче.       И ты не замолкаешь. Слова изливаются из тебя, ты едва не захлебываешься ими. Ты уже не смотришь на меня, запрокинув голову и уставившись в небо неистовым взглядом. По впалым щекам катятся слезы, но ты их не замечаешь.       В какой-то момент ты все же умолкаешь и без сил опускаешься на колени, обхватив себя руками и низко наклонив голову. Слезы продолжают медленно катиться по твоему лицу.       Осторожно, без лишней спешки придвигаюсь к тебе вплотную, подхватываю упавшую на землю паутину и бережно укутываю твое обнаженное, дрожащее тело.       — Тебе не нужно признавать меня своим дином, малыш. Ни один Пожиратель Миров на такое никогда не пойдет. Скорее погибнет. Но чтобы сопровождать тебя мне вовсе не обязательно становиться твоим старшим, твоим наставником. Мы можем просто идти рядом по этой дороге жизни и ка. Как равные. И обмениваться опытом. Почему нет? Да, у меня его куда как больше, ну и что с того? Это еще не значит, что ты из-за этого должен мне подчиняться.       Ты смотришь на меня своими огромными голубыми глазами, и сейчас в них плещется боль и тоска, а злость почти вся ушла. Здесь и сейчас ты просто брошенный и обиженный детеныш, который так отчаянно нуждается в тепле и поддержке. Даже если они по твоему мнению не настоящие — это уже не имеет для тебя ровно никакого значения.       Ты утыкаешься мне в плечо, прижимаешься отчаянно всем телом и, наконец, отпускаешь свое горе, позволяя ему изливаться из тебя вместе с рыданиями. Я обнимаю тебя, еще теснее вжимая в себя, позволяя тебе ощутить, что ты, здесь и сейчас, не один. Больше не один.       Твои эмоции отдаются в моем сознании, и накатывает с новой силой жуткое осознание сколь много ты перенес и вытерпел, прожив столь мало. Что-то глубоко внутри болезненно и судорожно сжимается, и я не могу подобрать название этой эмоции. Возможно люди и знают, но не я. Словно мое сердце снова кто-то обхватил руками и сдавил, вот только оно в этот раз не грозит лопнуть, и я с трудом подавляю желание завыть в унисон с тобой.       Когда твои слезы иссякают, ты не отстраняешься. Продолжать путь сейчас ты просто не сможешь, и ты сам прекрасно это понимаешь. А также знаешь, что тропа тут только одна, и потому твои недруги все равно никуда не денутся и их легко будет нагнать позже. А потому ты отдаешься во власть усталости.       Как бы сильно ни было твое недоверие ко мне, как бы яростно не твердила тебе гордость отойти от меня подальше и ночевать одному, как всегда, как и заведено — холод оказывается сильнее. Но куда больше — желание чувствовать рядом с собой хоть кого-то, хотя бы один единственный раз ощутить, каково это — не остаться в одиночестве.       — Кто такие Пожиратели Миров? — Ты возишься, устраиваясь удобнее, плотнее кутаясь в паутину, а затем затихаешь.       — Так называется наш с тобой вид. Но если тебе не нравится, ты всегда можешь выдумать какое-то другое название. Тут так же, как и с моим именем. Суть не поменяется, как ни назови.       — Мне нравится. Красиво звучит. Величественно. Хотя совсем недавно я ел жуков. Трудно поверить, что когда-нибудь в моей власти может оказаться целый мир, который я мог бы сожрать. А почему ты считаешь, что моя рана не заживает из-за плохого контроля над паучьей формой? — Твой голос звучит устало, ты еще борешься со сном, но уже проигрываешь.       — Потому что, когда кровь и лимфа запекаются на ране, она из-за этого начинает сильно зудеть. И ты сам не замечаешь, как снова и снова сковыриваешь коросту. Потому твоя рана до сих пор не зажила. Это дело поправимое. Достаточно убрать лишнее мясо и свести края хитина друг с другом. Ну а потом сдавить с такой силой, чтобы они намертво слиплись. Во время следующего привала я могу провернуть это дело, если хочешь.       — Откуда ты все это знаешь?       — Долгая история. Я тебе ее расскажу, когда мы отправимся в путь. А теперь спи, малыш.       Ты негромко угукаешь, бормочешь почти неразборчиво про то, что никакой ты не малыш, и не проходит и нескольких секунд, как уже крепко засыпаешь. Мне, в отличие от тебя, сон не требуется, и потому я просто легонько придерживаю тебя, следя, чтобы паутина, сохраняющая тепло, не сбилась с твоего тела. И одновременно наслаждаюсь тем покоем, который воцаряется в этот момент в моей душе. Ощущение того, что все на своих местах, пусть только и на одну ночь. Утром твое недоверие и отчужденность вернутся, но до утра еще так далеко. Целая вечность.       Отдыхай, дан-тете. Отдыхай. Впереди нас ждет долгая и непростая дорога.