Потерянное Дитя

      Несколько дней проведенных в доме Дандело пролетают практически мгновенно.       За все это время ты ни разу не заговорил более ни об одном из своих отцов, ни о своем предназначении. Все мысли и сомнения ты прячешь настолько глубоко в душе, что даже мне трудно разглядеть их там.       Впрочем, мне и в голову не приходит пытаться. Есть битвы, которые должны вестись в одиночестве.       За время нашего отдыха, несмотря на относительно хорошее питание, ты больше не взрослеешь. Вероятно, в деликатную пору полового созревания твой организм — по крайней мере человеческая его часть — будет развиваться более размеренно во избежание сбоев.       Стрелки ушли уже довольно далеко, но это не было большой проблемой. Ты ясно дал понять, что пришла пора поставить точку в вашем с ними противостоянии, а значит отпадала нужда тайком пробираться следом за ними.       Наконец-то.       Потому, когда приходит время двигаться дальше, я без колебаний возвращаюсь в свой истинный облик, позволяю тебе забраться на спину, и следую по пути стрелков на всей доступной скорости. Теперь, когда искалеченная лапа больше не мешается, двигаться получается очень и очень быстро, что не может не радовать. Похоже у всего в этой жизни можно найти свои плюсы, если хорошенько поискать.       Ты захватил с собой походный рюкзак и до отказа набил его консервами. Провианта получилось все равно на один перекус, но второго, судя по всему, не предвидится.       Мой собственный голод постепенно начинает разгораться все сильнее, но еще некоторое время на него получится не обращать внимания. Уже очень скоро мне предстоит вернуться в Дерри, и уж там-то придет время полноценной охоты. А пока можно и потерпеть.       Путь, занявший у стрелков почти неделю, вышло преодолеть за день с небольшим. Как же приятно не сдерживаться!       Мы приблизились к ним настолько близко, насколько это возможно, чтобы не привлечь преждевременного внимания. Без сомнения, эти смертные почувствовали и мое присутствие наравне с твоим. Да только, судя по ощущениям, заняли выжидательную позицию.       — Они боятся, — твой голос полон удовлетворения, — они чувствуют, что Мордред близко, и что Мордред больше не один. И они боятся. Боятся нас. Их тревоги, сомнения и страхи ощущаются так ярко! Такие густые, как сливки. Словно я касаюсь их, вбираю в себя. Это так… так…       — Вкусно. Не так ли?       — Еще как. Хочется еще сильнее напугать их. Жаль, что со стрелками лучше не играть в подобные игры. Но первыми они не нападут. Будут настороже, чтобы подловить, это как пить дать.       Ты подносишь к глазам бинокль, который нашел в сарае, и хмуришься.       — С ними кто-то еще. Он не член ка-тета. Но сильный. Очень сильный. Ты чувствуешь?       — Да. Кажется, в этом мире их зовут Разрушителями. В моем про таких говорят — сияющие.       Улыбаюсь, всматриваясь в силуэты, копошащиеся далеко впереди. Мне, в отличии от тебя, бинокль не требуется. Ты не ощущаешь связи с этим юношей, зато ее прекрасно чувствую я. Связь, которую не спутаешь ни с чем. Этот сияющий мальчик, очутившийся тут по воле ка, принадлежит Дерри. Принадлежит мне. Еще одно заблудившееся и беззащитное дитя, чье тело и разум были искалечены во имя глупого предназначения.       Ты убираешь бинокль, располагаешься прямо на земле и ножом вскрываешь первую консервную банку. Тихо говоришь, прежде чем начать набивать живот:       — Они что-то затевают. Я чувствую. Надо выждать и подойти поближе.       — Хорошо, я укрою нас от лишних взглядов.       Ты молчалив и сосредоточен, между бровей пролегла морщинка, и мыслями явно ушел глубоко в себя.       Насытившись, ты все так же молча встаешь и идешь к лагерю, не глядя на меня. Какая бы битва ни происходила в твоей душе — близится ее финал.       Мы подходим незамеченными достаточно близко к стрелкам, чтобы четко видеть все происходящее.       И посмотреть было на что. Молодой Разрушитель рисовал. Если бы на него смотрел человек, то не увидел бы ничего приметного. Но если заглянуть чуть глубже… Сила обтекала этого юношу, изливаясь вовне и меняя саму структуру реальности. И это выглядело невероятно красиво.       Ты на несколько секунд застыл, любуясь тем же, чем и я, а потом заговорил, обращаясь напрямую.       [Черная Сука собралась делать ноги. И то, что у нее их нет, ей в том не мешает. Ха! И все же она оказалась слабой. Так и знал, что у нее кишка тонка.]       [Что предпримешь, малой? Нападешь сейчас?]       Ты бросаешь на меня быстрый взгляд, а потом опускаешь голову. Слова твои, звучат так отстраненно, словно ты обращаешься к самому себе:       [Нет. Пусть проваливает. Она… хочет вернуть своего мужчину. Хочет попасть в мир, где есть его копия. Что ж, скатертью дорога!]       [Если хочешь, я могу вмешаться в процесс перехода. И она очутится в Дерри. И очень сильно об этом пожалеет.]       [Не надо. Поверь, очень скоро жалеть она будет так, что начнет лезть на стенку. Ведь копия ее дорогого мужчины вовсе не он сам. Просто мягкотелая подделка. А такие как она не могут обманывать себя слишком долго. Но когда Черная Сука поймет, как сильно она ошибалась, будет уже поздно. Она уже привяжет себя к этой неправильной копии нитями любви, уважения, нежности. Обязанностей и вины. О, вины там будет очень много! И она не посмеет уйти. Но жизнь ее будет хуже ада. Потому — пусть катится.]       Улыбаюсь, полностью соглашаясь с тобой. Порой люди сами обрекают себя на такие страдания, что диву даешься. Так зачем мешать им в столь прекрасном деле, как саморазрушение?       Тем временем прямо посреди лагеря стрелков словно из ниоткуда возникает дверь. Тихо, но удовлетворенно хмыкаю. Просто прекрасно. Теперь не придется тратить время, дабы вернуться в Замок Дискордия ради того, чтобы попасть домой.       Пока стрелки заняты прощанием, а ты полностью сосредоточен на их эмоциях, осторожно тянусь к разуму молодого Разрушителя. Он вскидывает глаза, и на лице его отражается ужас. Он глядит прямо на меня. Обычный человек не мог бы никого рассмотреть, но этот юноша все видит, только не глазами, а разумом. Я точно это знаю.       Улыбаюсь приветливо и прикладываю палец к губам, призывая Разрушителя к молчанию. Незачем привлекать лишнее внимание. Одновременно с этим мягко воздействую на его разум.       Спокойно, малыш Патрик. Не бойся. Сегодня я тебя не обижу. Возможно в другом месте и другой ситуации все у нас сложилось бы иначе, но сейчас ты — часть того места, которое стало мне родным, найденная в крайне неприветливом даже для меня мире. И ты не будешь брошен на произвол судьбы.       Рядом с юношей появляется большой и красивый красный воздушный шарик. Патрик протягивает руку, улыбаясь, и хватается за белесую нить. Страх его прошел, осталось только детское любопытство.       Тут же шарик лопается, заставляя юношу вздрогнуть и закрыть глаза. А когда он снова открывает их, то больше не видит ни меня, ни нити, которая проворно обвилась вокруг его запястья и в следующую секунду словно бы впиталась в кожу.       Уже через несколько минут Разрушитель забывает то, что видел, и возвращается к своим спутникам.       Иди с миром, малыш. Теперь часть моей силы будет с тобой. И когда ты исполнишь то, для чего тебя забросила сюда жестокая ка, эта сила поможет тебе отыскать дорогу домой.       Возвращайся, малыш Патрик. Дерри будет ждать свое потерянное дитя.       Ты поворачиваешься ко мне, слабо улыбаясь, словно бы с трудом веришь самому себе.       [Черная Сука ушла. Как же они переживали во время расставания! Я думал, видеть их связь будет тошно и больно. Но… нет. Мне все равно. Пока ты рядом со мной, мне плевать на то, что испытывают другие.]       От твоих слов внутри разливается странное тепло. Это так непривычно, и в то же время приятно. Настолько, что я не могу сдержать улыбки.       Похоже, ты тоже кое-что сумел мне показать, мой дан-тете: далеко не все эмоции приносят с собой боль.       Ты берешь меня за руку, и мы ожидаем, когда лагерь стрелков опустеет, а затем направляемся прямиком туда. Ты отлучаешься ненадолго, приносишь хворост и заново разжигаешь костер. Устраиваешься около него и кладешь нож так, чтобы пламя нагревало лезвие.       Не совсем понимаю, зачем тебе это, но не вмешиваюсь, ожидая, что будет дальше.       — Через эту дверь ты можешь попасть домой, — голос твой тих, а взгляд прикован к огню.       — Да. Но если ты отправишься дальше, я последую за тобой.       — Я знаю. Тебе вовсе не обязательно это делать, но ты сделаешь. Ты уже столько сделал для Мордреда, хотя и не обязан был. Куда больше, чем требовалось для обеспечения моего выживания. А если я скажу, что дальше должен идти один? Что дальше — только мой путь. Моя битва. И в конце — Башня.       — Тогда ты отправишься по этому пути один, Мордред.       Смотрю на тебя открыто, не пряча ни единой мысли. Мне не нравится это решение. Я хочу забрать тебя с собой. Но не сделаю этого, если таков будет твой выбор.       Ты киваешь, а потом поворачиваешься туда, куда ушел твой Белый Отец. Голос твой звучит слегка отстраненно и в то же время в нем ощущается напряжение:       — Ты не врешь. Значит ты и правда думаешь о Мордреде, а не только о себе. Мой Красный Отец в неистовстве. Он не может повлиять на тебя. Не может даже пробиться к твоему разуму. Он пытался, но так и не смог. И сейчас твоя сила оберегает и меня. Если я продолжу путь один — он сломит мою волю. Он не хочет свободы для Мордреда. Он просто хочет вырваться из Башни. Я для него не сын, а ключ. А для тебя я сын, хоть и не был тобой рожден.       Ты переводишь взгляд на алое родимое пятно, которое располагается на пятке.       — В этой жизни много чего неправильного. Но и пусть. Мне нравится эта неправильность. Мой Белый Отец хочет попасть в Башню и мечтает о том, чтобы я никогда не рождался. Но у него тоже был сын не по крови. Вот только он потерял его. Дважды. И все это ради проклятой Башни. Мой Красный Отец желает лишить меня свободы воли. А ка требует сделать выбор.       Ты улыбаешься жестко, совсем по-взрослому, и глаза твои загораются синим пламенем.       — Что ж. Значит я его сделаю!       А в следующую секунду ты хватаешь раскаленный нож и вонзаешь его в свою ступню.       Каких же сил мне стоит оставаться на месте и не пытаться тебя остановить! Руки сами собой сжимаются в кулаки, и я не могу отвести от тебя взгляд ни на секунду.       Ты изо всех сил сжимаешь зубы, но потом все равно не выдерживаешь и вопишь от нестерпимой боли, пронзающей тело, однако рука твоя не дрожит и движения ее быстры и точны. Движения стрелка.       А еще через несколько мгновений кусок кожи с алым родимым пятном падает на промерзлую землю. А следом за ним и нож выпадает из твоих пальцев.       Крови почти нет благодаря раскаленному металлу, и я вижу волдыри, начавшие вздуваться вокруг возникшей на твоей ноге страшной раны с белеющий в центре костью.       Ты тяжело дышишь, по щекам струятся слезы, но ты хватаешь отрезанную плоть и вскакиваешь, превозмогая себя, дрожа всем телом, опираясь на здоровую ногу и лишь чудом удерживая равновесие.       — Я сделал свой выбор, ты, тупая ка! — голос твой звенит решимостью и яростью, и я ощущаю, что слова твои будут подхвачены и разнесутся очень далеко, — вы все пытались обмануть меня! Но я знаю теперь, что пророчество — не обязанность. Оно может быть исполнено, а может и не быть. Пророчество не есть судьба, и я, Мордред, отрекаюсь от него здесь и сейчас! Пусть мой гордый Белый Отец катится прочь. Демон, что имеет вид человека, предвзятый и одержимый! Он сам превратил свою жизнь в ад и смерть будет для него избавлением. И этого избавления он от меня не дождется! Оба моих отца плевать на меня хотели, и теперь я буду плевать на них. Пусть мои слова услышат Лучи и сама Башня! Я отрекаюсь от них обоих и не желаю более помнить их лиц! Можешь и дальше выть в неистовстве, глупый старый Алый Король, я не стану тем, кто выпустит тебя! Делайте что хотите со своей Башней и своим предназначением и друг с другом, да хоть поимейте один другого по очереди на ее балконе, выясняя кто же из вас достойнее. Мне плевать. Это больше не моя судьба! — Ты швыряешь отрезанный кусок плоти в костер и огонь с радостью набрасывается на него, — Отныне я — Мордред, Пожиратель Миров и более никто!       А потом ты без сил падаешь, раскинув руки. Слезы все еще текут из твоих глаз, но с губ срывается неистовый смех.       Опускаюсь рядом с тобой на колени, бережно касаясь волос, и понимаю, что смеюсь и плачу вместе с тобой. Так странно ощущать подобное, но и в то же время это кажется таким правильным.       Ты поворачиваешься, протягиваешь руки, и я заключаю тебя в крепкие объятия, прижимая к себе. Ты утыкаешься в мое плечо, дрожа всем телом, и этот момент я смело могу назвать самым прекрасным в моей очень и очень долгой жизни.       Проходит много времени, прежде чем ты успокаиваешься, поднимаешь на меня глаза и едва слышно шепчешь:       — Забери меня. Забери меня домой, миа.[1]       Тут же подхватываю тебя на руки — с такой травмой ты довольно долго еще не сможешь ходить нормально в своей человеческой ипостаси — и иду к двери. На ней выведено одно слово — Дерри.       — Ну вот, — голос твой все так же тих, но в нем звучит удовлетворение и даже веселье, — теперь у нас с тобой будет не только по семь лап, но и похожие шрамы на брюшке.       А потом мы смеемся в голос и долго не можем остановиться. Последние стены, стоящие между нами, в этот момент окончательно рушатся, и это прекрасное чувство.       Я касаюсь ручки, и она легко проворачивается под пальцами. Дверь открывается и свежий ветер, гуляющий по Пустоши в предрассветный час, врывается в Крайний Мир.       Прижимаю тебя к себе сильнее и переступаю через порог. Дверь мягко закрывается за спиной и истаивает, словно ее и не было, оставляя Крайний Мир позади навсегда.       Добро пожаловать в Дерри, мой дан-тете.       Добро пожаловать домой.