Потерянное Дитя

      Хозяин дома нашелся на удивление быстро.       Стоило обойти сарай, как его туша, развалившаяся на подтаявшем вокруг нее снегу, бросилась в глаза. Что ж, дела его на самом деле оказались плохи, в ином случае он никогда не принял бы свой истинный облик и не позволил себе так открыто валяться у всех на виду.       Потому что такие как мы становимся по-настоящему уязвимы и, главное, смертны только в истинном обличии.       Медленно приближаюсь к телу, сохраняя при этом предельную осторожность. Ярость все еще горит в груди, но я не позволю ей взять верх над осмотрительностью. Да, этот старый пройдоха выглядит мертвым, как гвоздь, но это еще не повод расслабляться. Слишком уж хорошо я знаю, на что он может быть способен. Ни в коем случае нельзя недооценивать его хитрость и коварство.       Однажды мной уже была совершена подобная ошибка, и повторять ее не было ни малейшего желания.       Ты следуешь за мной, напряженный и все еще слегка бледный. Если вид хозяина дома и удивляет тебя — ты не демонстрируешь это.       [Они и правда его не убили. Точнее, думали, что да, а на самом деле он их провел.] — Ты не решаешься говорить вслух, не желая, чтобы тебя услышали не те уши, — [там, около дома, одеяла. Белый Отец завернул тело в них и выбросил. Но тогда этот старый монстр выглядел иначе. Меньше.]       [Да. Значит пули его не уложили. По крайней мере сразу. Но, быть может, ранение и холод закончили начатое стрелками.]       А если нет, то тебе очень не повезло, старый приятель. Потому что милосердия ты не заслужил. Жаль только, что я не могу затолкать мясо той отвратительной лошади тебе же в глотку.       [Он, похоже, пытался уползти. Но не смог.] – Ты еще раз оглядываешь внимательно окрестности, стараясь подметить каждую мелочь, – [но это случилось уже после бурана или в самом его конце. Иначе он покрылся бы коркой льда. Как ты. И снег вокруг него растаял. Значит, совсем недавно он был еще теплый. Мне сменить облик?]       [Нет, малой. Но будь наготове. Не подходи к нему близко.]       Ты послушно замираешь и внимательно глядишь на распростертое тело.       Да, посмотреть тут на самом деле есть на что. Больше всего то, что лежит перед нами похоже на огромного жука, но лишь на первый взгляд. Жесткие крылья прикрывают раздутое брюшко, и у самого их основания виднеется нарост, напоминающий искаженное человеческое лицо. Лап, однако, у этого существа не три пары, как у обычного жука, а четыре. На морде под выпуклыми фасеточными глазами располагаются по три пары малых глаз совсем иного строения — черных и блестящих, словно бусины. Усики отсутствуют, зато имеется пара коротких и толстых педипальп.       Дандело. Отвратительный гибрид паука и жука.       Морда его с левой стороны обезображена — фасеточный глаз провалился внутрь, на месте малых глаз грубая рубцовая ткань. Часть левого крыла отсутствует, как и две задние лапы, и весь бок покрывают длинные, грубые, глубокие рубцы.       Подхожу вплотную, протягиваю руку и касаюсь морды. Если он жив, то непременно воспользуется возможностью напасть. Потому что должен прекрасно понимать, что иной ему уже не представится.       Ничего не происходит. Негромко рычу от досады. Значит, даже унизить тебя в твоих же собственных глазах, продемонстрировав твою беспомощность передо мной, не выйдет. Очень, очень жаль!       Замечаю две аккуратные, можно даже сказать изящные дырки на том самом лице-наросте. Тихо хмыкаю, тем не менее не теряя бдительности.       — Можешь подойти чуть ближе, малой.       Ты делаешь несколько осторожных шагов, разглядывая тушу с выражением легкого отвращения на лице, но не касаешься ее.       — Он и правда походит на нас только отчасти. Но есть и много общего.       — Верно. Он все мечтал сравняться с Пожирателями Миров. Но своего не добился. Тодэш отторг его и его Мертвые Огни так и не засияли. Из-за этого он возненавидел таких как мы. Но в то же время был словно одержим. Хотел доказать, что ничем не хуже.       — Это потому у него на теле этот нарост? — Твой голос тих и звучит как-то глухо, — словно лицо. У меня точно такой же. Это нервный центр, который управляет пауком, его разум. А у тебя такого нет.       — Да, малой. Я существую в двух измерениях, а вы с ним — в одном, — кладу руку тебе на плечо и слегка сжимаю. — Но в твоем случае это временно. До первой спячки все детеныши существуют только в одном измерении. В живом мире. Потому что далеко не все до нее доживают. И только самым сильным и достойным суждено стать вечными.       Ты вскидываешь на меня глаза, но тут же снова переводишь взгляд на Дандело.       — То есть… ты думаешь… меня тодэш не отвергнет? Я ведь тоже гибрид. Только я не жук наполовину, а человек. Это намного хуже. Наверно, с точки зрения тодэша еще низменнее.       Негромко смеюсь и кладу уже обе руки на твои плечи, легонько притягивая ближе к себе.       — Точки зрения у тодэша никакой нет. Он же не живое существо. Жук, человек… Да хоть жаба! Это не играет никакой роли. И он тебя не отвергнет. Потому что я помогу тебе, малой. Направлю, и все пойдет, как надо. Поверь, мне это по силам.       Несколько минут ты просто молчишь, и я ощущаю, как ты мелко дрожишь от переполняющих тебя эмоций, которым ты, в итоге, так и не дашь выхода.       — Ты поэтому его знаешь? Он просил твоей помощи?       — Если бы просил. Он требовал. И требовал не только помощи с переходом в двойственную форму.       Ты не смотришь на меня, но я прекрасно ощущаю твое любопытство.       — Он считал себя достойным. И сильно злился на меня за отказ в помощи. Его бесило то, что я ставлю себя выше него. А еще он считал, что у нас с ним может быть совместное потомство. Оно непременно унаследует достоинства обоих видов и будет идеальным. А если он пожрет его, то и сам временно сумеет стать идеальным и тогда тодэш его не отвергнет. И ему очень сильно хотелось проверить свою теорию. А вот мне совершенно этого не хотелось.       Ты замираешь, и я чувствую, как напрягается все твое тело. Замечаю, что чересчур сильно сжимаю твои плечи и расслабляю пальцы. Да, воспоминания о том времени были самыми неприятными в моей долгой жизни. Пока в ней не появились Неудачники.       — Я так понимаю, дело было не только в потомстве, верно?       — Верно. Даже если бы он ошибся, и наши виды оказались бы несовместимы, он все равно хотел спариваться со мной. Просто ради самого процесса. Он пытался уговорить меня. Пытался подкупить. Пытался произвести впечатление, причем совершенно бездарно. Пытался даже угрожать. А когда ему все это надоело, он сделал вид, что сдался и убрался восвояси.       Ты вцепляешься обеими руками в мою ладонь и крепко, явно неосознанно, сжимаешь.       — И что он сделал?       — Он выследил человека, который должен был стать моей следующей жертвой. И накачал его какой-то дрянью. Не отравой.       — Наркотиком?       — Чем-то наподобие. Эта гадость слегка оглушила меня, словно бы погрузила в полусон. И когда это произошло он напал на меня, и попытался силой получить то, чего так страстно хотел.       Улыбаюсь, почти что с нежностью касаясь того, что осталось от левого глаза Дандело.       — Приятно видеть, что его шкура все еще хранит память о моих клыках и жале. И что он не учел некоторые особенности метаболизма моего организма, позволившие сбросить с себя сонливость. Жаль только, что он успел удрать прежде, чем у меня получилось добраться до его мозга. Зато он больше никогда не показывался в моем мире. Знал, что стоит ему только заявиться, и я найду его даже под землей.       С твоих губ срывается тихое, но отчетливое рычание. Мягко высвобождаю свою руку из твоих.       — Не думай, малой, этот старый пройдоха не нанес мне никакой травмы, ни моральной, ни физической. Только очень сильно разозлил.       Упираюсь обеими руками в бок Дандело, а затем, приложив определенные усилия, переворачиваю его на бок. И вновь никакого сопротивления. Мне очень жаль, что подобного не происходит. И что он не ощущает ничего и, похоже, уже не будет.       Ты осторожно касаешься Дандело, и хмуришь брови:       — Он еще теплый.       — Потому что он не дохлый, как может показаться. Но пули стрелков сильно повредили его нервные центры. Целится они явно умеют. Он, похоже, оказался частично парализован. Быть может, пытался добраться до дома, чтобы там оказать самому себе хоть какую-то помощь. Да только когда начал двигаться — его состояние сильно ухудшилось. Потому что пули все еще в нем.       — Значит, если достать пули, он может поправиться? Прийти в себя?       — Да. Придет в себя, это точно. Поправится ли — без понятия. И насколько он останется при этом собой — тоже.       — И что ты будешь с ним делать?       Улыбаюсь, и вместо ответа сбрасываю все свои маски и вгрызаюсь клыками в незащищенную плоть нижней части брюшка. И где-то в глубине души помимо удовлетворения испытываю разочарование. Дандело не реагирует даже на боль. Какая досада.       А потом восхитительный вкус плоти и крови — таких свежих и горячих, пропитанных силой и древними знаниями, с легкой ноткой испытанных перед окончательным уходом в небытие отчаянием и ужасом — заставляет забыть обо всем на свете. Наконец-то можно полноценно насытиться по-настоящему питательной и вкусной пищей!       Помогаю себе лапами и разрываю хитин брюшка по всей его длине — и мягкие внутренности вываливаются наружу, слегка дымясь на холоде. Сдвигаюсь в сторону, освобождая тебе место в немом приглашении.       Ты тут же перекидываешься и с жадностью набрасываешься на угощение, едва не зарываясь в потроха с головой.       Под конец нашей трапезы от Дандело остается только пара жестких жучиных крыльев.       Тут же начинает сильно клонить в сон. После такого хорошего перекуса это совсем не удивительно.       В доме Дандело оказывается на редкость неопрятно, впрочем, ни тебя, ни меня подобные мелочи нисколько не волнуют. Главное — возможность спокойно отдохнуть в тепле и под крышей.       И все же, прежде чем расслабиться окончательно, мы с тобой исследуем дом. К моему удовлетворению никаких сюрпризов нас не ожидает. Ты находишь в спальне наверху одежду, а в ванной на первом этаже нечто, похожее на гигиенические салфетки.       Приведя себя в порядок — настолько, насколько тебя самого это удовлетворило, ты занялся растопкой камина. Наблюдаю за тобой устроившись недалеко от предполагаемого источника тепла и предоставив полную свободу действий.       Ты сейчас выглядишь куда лучше, чем в нашу первую с тобой встречу: на лице не осталось и следа от гнойников и язв, кожа приобрела здоровый цвет, а волосы — должную густоту. Глаза больше не блестят так лихорадочно и болезненно, а движения обрели быстроту и плавность. На вид тебе около тринадцати лет, но найденная одежда, пусть и велика по размеру, смотрится на твоем теле удивительно уместно.       Когда в комнате становится достаточно жарко, ты отходишь от камина и оглядываешься на меня, а потом садишься на некотором отдалении и отворачиваешься. Сейчас тебе не холодно и не угрожает опасность. И потому ты не видишь для меня причины приближаться к тебе. И только тихо охаешь, когда я подсаживаюсь к тебе и заключаю в объятия.       — Почему? — Ты поворачиваешься ко мне, и глаза твои помимо недоумения блестят такой дикой надеждой, что хочется завыть.       — Холод бывает не только снаружи, малой. И тот, что внутри, куда хуже. Но это не значит, что от него не нужно защищаться.       — Я чувствую себя странно. Меня никто и никогда не пытался согреть вот так. И я… я тоже не пытался. Но почему-то сейчас хочу. Впервые хочу не только получать. Хочу давать. Это, оказывается, бывает так приятно. Ощущается таким правильным. И я не хочу все это терять… Но у меня совсем иное предназначение.       Ты продолжаешь смотреть на меня некоторое время, а затем отводишь взгляд и закусываешь нижнюю губу. Взгляд твой упирается в собственную ногу, на пятке которой расположено алое родимое пятно.       — Я должен убить своего Белого Отца. Но кроме этого мой Красный Отец зовет меня. Я слышу его зов все отчетливее. Он убеждает меня, что я принадлежу ему. Что мое предназначение не только убить Роланда из Гилеада, но и добраться до Темной Башни вместо него. Открыть ее. Выпустить Красного Отца и тогда мы будем вместе с ним править Дискордией. Да только… я ему не верю. Он хочет власти и не станет ей делиться. Алому Королю плевать на Мордреда. Но он создал Мордреда не просто так. Я – ключ. Всего лишь ключ, который должен отпереть Башню. Таково пророчество.       — Предназначение и пророчество еще не делает тебя безвольной вещью, малой, — я на несколько секунд закрываю глаза, чтобы ты не увидел разгорающейся в них ярости. Мне дико хочется вонзить свои клыки в обоих твоих отцов и разорвать их на мелкие куски, — и исполнение его не обязательно должно означать конец твоей жизни. Знаешь, я живу миллиарды лет, а ты всего несколько недель, но в некоторых вопросах мы с тобой на равных. Раньше мне никогда не приходилось испытывать эмоции. Теперь все сильно поменялось и порой я просто не знаю, что с ними делать, не только с плохими, но и с теми, которые приятны.       Ты вновь поднимаешь на меня глаза, и я вижу стоящие в них слезы. Загоняю злость в самые глубины разума, потому что сейчас гнев, каким бы праведным он ни был — лишний.       — Раньше вся моя жизнь была посвещена только себе. И я не умею жить для кого-то еще, как и ты сам. Но, быть может, у нас с тобой получится поучиться этому. Вместе. Что скажешь?       Ты прижимаешься ко мне, пряча лицо на моей груди. Твои плечи несколько раз вздрагивают, но потом ты затихаешь и шепчешь едва слышно:       — Как по мне у нас с тобой уже неплохо получается. Очень даже неплохо. Думаю, на шестерку по десятибалльной шкале. А может и на всю семерку.       А потом мы смеемся, и это оказывается неожиданно приятно — когда твой собственный смех сливается с чьим-то еще, становясь единым целым.       — Расскажи мне еще раз про твой дом. Про Дерри.       — С удовольствием.       Я начинаю рассказ, а ты закрываешь глаза, и засыпаешь буквально после пары моих фраз о городе. Меня это не задевает. Отдых тебе просто необходим. Да и мне сейчас он также не помешает.       Закрываю глаза, зарываясь носом в твои волосы и ощущая успокаивающий и ставший совсем родным запах.       Скоро мы отправимся в путь, мой дан-тете. И ты, наконец, встретишься со своей судьбой лицом к лицу.