До луны и обратно

Когда моя луна поднимается Твое солнце подимается Под тем же небом Время - перекресток Наши сердца связаны Под тем же небом

      По влажному асфальту потоками кружат опавшие лепестки вишни, что раскинулись вдоль тротуара, создавая цветущий коридор. Самые ранние сорта уже заканчивают своё цветение, уступая более поздним. Фестиваль цветения вишни в Корее открывается с началом весны и длится до самого июня, очаровывая окружающих столь волшебным видом и привлекая множество туристов. Солнце светит слишком ярко, и обманчивая иллюзия тепла создаётся в один из будничных дней конца марта.       Сквозь стекло Хосок скучающим взглядом следит за бурлящей жизнью. Мимо небольшой кофейни, в которой работает Чон, туда-сюда снуют люди: кто стремительно идёт вперёд, не обращая внимания на других прохожих, кто не спеша прогуливается вместе с друзьями или семьёй. Заведение пустует в столь солнечный день, ведь никто не нуждается в согревающих напитках, но Хосок знает, что это ненадолго. Когда наступят холода, кофейня наполнится шумом и многочисленными заказами. А пока парню остаётся лишь неспешно вытирать разводы с белоснежных чашек и наливать туда любимый персиковый чай, потягивая его под негромкую музыку на фоне. Его жизнь не отличается насыщенностью или разнообразием красок. Простой студент четвёртого курса престижного университета, снимающий небольшую квартирку в спальном районе Сеула. В период каникул всегда идёт на подработку официантом в полюбившееся кафе, таким образом зарабатывая себе на жизнь.       Парень лениво протирает стойку, устремив взгляд в одну точку, и поначалу даже не замечает, как со стуком открывается дверь и за одним из столиков обустраивается посетитель. Отвлекаясь от нудного процесса, Хосок осматривает его с долей интереса: светловолосый парень с до невозможного изящными ногами, обтянутыми в рваные джинсы, чересчур бледной, кажется, даже болезненного цвета, фарфоровой кожей и глазами-полумесяцами, что грустно выглядывают из-под чёлки, а его пальцы несколько нервно постукивают по деревянной поверхности стола, отчётливо звуча в голове бариста, даже заглушая музыку в зале. Брюнет подносит ему меню и вежливо спрашивает, чего желает клиент. Тот мечется, словно куда-то спеша, прочищает горло и бросает беглое:       — Кофе. Несладкий.       Ни тебе уточнений, ни каких-либо ещё пожеланий. Хосок пожимает плечами, кивает и уходит выполнять заказ. Поглядывая на единственного в зале клиента, он делает вывод, что у парня, видимо, плохой день. С кем не бывает? Чон напевает заевшую песенку себе под нос, суетится и, желая хоть как-то поднять настроение незнакомцу, по привычке приправляет кофе полюбившейся ему самому корицей. Она всегда помогает почувствовать наслаждение от каждого глотка, успокоиться и даже вдохновиться. Ведь весной так нуждаешься в том, чтобы полностью отдаться чувству безграничного облегчения и наслаждаться пробуждением вместе с природой.       С лёгкой улыбкой он ставит чашку перед парнем. Тот слегка дрожащими руками залпом выпивает обжигающий напиток, будто сию же секунду уснёт, если не сделает этого, и Хосок невольно морщится, представляя это ощущение колкости на языке от невероятно горячего кофе, льющегося по горлу. Незнакомец вытирает губы рукавом толстовки и, спустя пару мгновений, зло хмурит брови.       — Чёрт подери! — громко вырывается у него. — Какого хрена в моём кофе делает корица? — лицо его напоминает гримасу после того, как попробовал кислый лимон.       Хосок от испуга и два слова связать не может, отчаянно прижимая к своей груди меню и кусая нижнюю губу. Он не понимает, что же могло настолько сильно разозлить этого парня. Неужто щепотка простой приправы?       — Простите, я не хотел испортить ваш напиток…       Хосок, как и привычно для него в неловких ситуациях, лепечет под нос что-то не слишком разборчивое, теряется, и даже оправдания звучат крайне неубедительно, какими правдивыми они бы ни были. Но, похоже, клиента это нисколечко не заботит, судя по гневно сдвинутым бровям и небольшой трясучке в руках.       — А что лучше не следовать собственным вкусам, выполняя заказы, ты не подумал?       Чон растерянно опустил глаза. Раздражённый парень, кинув на стол купюру, впопыхах вылетает из заведения, куда-то стремительно убегая.       Несколько мгновений Хосок просто смотрит вслед убежавшему посетителю, отмечая, что день не заладился, ещё когда утром он пролил капучино себе на фартук. Ему было немного неловко и стыдно. Хотя довольно странно... Больно уж агрессивно отреагировал этот парень на столь незначительную оплошность, но, может, он попросту не любит корицу. Когда недавний посетитель пропал из поля зрения, Чон повернул голову к месту, где сидел парень, и заметил на диване, видимо, оставленный им телефон. Хосок вздохнул, пихая аппарат в задний карман, надеясь, что владелец вспомнит, где его оставил. Хотя неизбежность очевидной встречи вгоняла его в неловкое смущение из-за своего поступка. Определённо нужно было извиниться.

***

      Время близится к полудню, с клиентами Хосоку так и не счастливилось. В столь тёплый день никто не спешил посещать согревающие кофейни. В такие случаи парню разрешалось даже закрыть заведение пораньше, дабы попросту не просиживать время. Но в этот раз Чон не спешил. Образ того парня никак не шёл из хосоковой головы. Что-то в нём навязчиво засело в голове бариста, заставляя прокручивать воспоминания снова и снова. Чон уже и не надеялся, что парень вернётся за телефоном. Только стоило ему подумать об этом, как дверь вновь распахнулась с тем же стуком, и уже знакомый привлекательный блондин в узких джинсах прошёл вглубь помещения, останавливаясь перед барной стойкой.       — Я забыл здесь кое-что.       Юнги искоса осматривает неловко замявшегося парня и как-то недовольно хмыкает. От всего его вида Хосок закусывает губу, бегая глазами по помещению. Напряжение мелкими пузырьками лопается в воздухе и спускается покалываниями на ладони Хосока, которого уже немного бросает в жар. Откуда только взялась эта застенчивость?       — Да, — Хосок вежливо протягивает забытый аппарат и спустя миг нерешительного молчания слишком резко прерывает попытку посетителя уйти: — Могу я узнать ваше имя?       Тот поначалу застывает, стоя к Хосоку спиной, лишая всякой возможности прочитать ответ по выражению лица и заставляя искорки зависнуть в воздухе. По всему виду кажется, что стоит ожидать грубого отказа. Не того спросил. Но он наконец оборачивается, чуть удивлённо смотрит, вскинув бровь, и, пораздумав пару мгновений, отвечает:       — Шуга.       Имя зависает в воздухе на какое-то время, луной разливается по всем углам пустого зала и отбивается от стен, вновь вливаясь в голову Хосока. Хорошенько там заседает, кажется, застревает надолго. У Чона чувство, будто на него кинули рыбацкую сетку и, чёрт возьми, поймали.       — Шуга, кофе в качестве извинений будет немного нелепым, — Хосок нервно смеётся, почёсывая затылок и привычно ярко улыбаясь. — Так, может, сходим на фильм? — ничего менее банального не могло прийти ему на ум, в страхе ещё больше накосячить перед парнем.       Шуга щурится немного недоверчиво, леденит своим взглядом. Он не любит парки, кинотеатры, музеи. Ненавидит, если честно. Но парень не относится к числу тех, кто так запросто прощает людям их бесящие оплошности. Пусть отрабатывает, этот несчастный.       — Что ж, — он бросает взгляд на бейдж, прикреплённый к форме Чона, — Хосок. Пошли.

***

      Хосок первым заходит в душный зал кинотеатра, а за ним следует Шуга, действительно идя по следам Чона, стараясь не контактировать с другими людьми, не пересекаться с ними взглядами и уж тем более — не касаться их.       Они садятся на места, согласно купленным билетам, Хосок ставит на предназначенное кресло попкорн. Фильм, что выбрал Шуга, был новым боевиком, стремительно набирающим популярность. Пофиг, если честно. Сейчас мысли блондина занимает лишь навязчивая мысль: зачем же он согласился? Возможно, потому что этот парень продолжал казаться Хосоку странным. Когда он выбирал фильм, то ткнул в первый попавшийся, нервно оглядываясь по сторонам и часто дыша. «Впрочем, ладно, это же в качестве извинений, так что можно и потерпеть. Тем более спутник-то симпатичный», — думал Хосок, пока рукав его куртки с силой не сжала чужая ладонь. Он обеспокоенно обернулся на Шугу и увидел, как тот с закрытыми глазами пытается перевести дыхание, пока другие посетители старались пробраться на свои места через них. Парень сжимает локоть Хосока до тех пор, пока его костяшки не белеют, а внутри — будто что-то лопается. Он сорвался с места, направляясь в сторону выхода.       — Эй, — совершенно ничего не понимающий Чон начал пробираться между толпой вслед за ним, — подожди!       В холле первые минуты он не мог найти Шугу из-за потока людей, а когда добрался до него, то и вовсе обомлел. Глаза того испуганно бегали по сторонам, мелкая дрожь сковывала его тело, а губы раскрывались в глухом вздохе. Хосок хватает его за плечи и немного потряс. Он выглядел, как потерянный и испуганный котёнок, что не мог найти выход, не прекращая при этом отчаянных попыток дышать. Шуга и впрямь задыхался.       — Так, ладно, давай уйдём отсюда, — Хосок ухватился за запястье парня и вытащил его из злосчастного кинотеатра, уже окончательно забивая даже на не начатый просмотр фильма.

***

      Время близится к вечеру, но сколько там точно на часах — неважно. Температура ещё немного снизилась, и на улице стало холоднее, нежели было днём, что соответствовало ранней весне. Минут пятнадцать они шли вдоль вишнёвых аллей и просто молчали. Шуга — глубоко опустив голову и засунув руки в карманы, а Хосок — просто смотря вперёд. На удивление, пузырьки с искорками напряжения внутри не летали над их головами в этот раз. Молчание скорее было немного неловким, словно предвещало не совсем приятный разговор, который совершенно точно нужно начать.       — Может, объяснишь, что это такое было? — таки заговорил первым Чон, будто опрокидывая на идущего рядом ведро с холодной водой, который уже надеялся избежать нежеланной темы.       Фраза была с успехом проигнорирована и смешалась где-то с цветением вишни, которое прочёсывал ветер и уносил вдаль, как и слова Хосока. Но хотя бы что-то нужно было ответить.       — Какое вообще тебе дело? — наспех брошенная отмазка оставляла после себя чувство незавершённости, недосказанности.       Они дошли до обрыва на окраине парка, с которого открывался вид на большую часть города, и присели на край. Хосок посмотрел на задумчивого парня. Он не знал почему, но у него возникало навязчивое желание помочь человеку, с которым он познакомился всего несколько часов назад, узнать его, попробовать коснуться кукольной кожи, может, он и ненастоящий. Эти желания возникли так внезапно, но так ярко. Хосок хоть и был натурой эмоциональной, чувства могли легко завладеть его разумом, но подобным он ранее не поддавался. Парень всегда умел вовремя разделить «действительно важно» от «хочу». Странно, но сейчас он потерялся где-то между.       Весна творила с природой чудные вещи, дарила вторую жизнь, подвигала на новые эмоции людей. Светловолосый не хотел сознаваться во всех своих фобиях небольших страхах первому встречному. Да и друзьям бы не сознался, если бы они у него были. Он не признавался в этом даже самому себе, не говоря уже о ком-то, но какое-то детское желание поделиться с кем-то своими чувствами неумолимо давило на него.       Близился глубокий вечер. Хосок вдохнул свежий мартовский воздух, кутаясь в собственные руки и удобно укладывая на них подбородок. Природа начинала зеленеть, распускались первые цветы, пробивались первые ростки. Хотелось вечно так смотреть на пробуждение и просто сидеть в тишине, но точно зная, что кто-то будет рядом. Чон вскинул голову вверх, смотря на небо, что переливалось из голубого в оранжево-красноватые тона и заворожённо уставился в даль, в то время как Шуга так и сидел с опущенной головой.       — Посмотри на небо, там так красиво, — Хосок повернул голову к парню.       Длинная пауза заставляет Хосока вволю пробежаться взглядом по выпаленным белым волосам, что уже немного растрепались с их первой встречи, по обветренным припухшим губам и опущенным векам. Парень видел всё в деталях, словно в макросъёмке, близко-близко, ловя каждую мелочь момента и старательно запоминая её.       — Не хочу.       Звучит, словно латает в воздухе стену, которую так старательно выжигал и рушил Хосок. Каждая произнесённая буква кажется ему фальшивой и заставляет чувствовать себя так, словно он один из той толпы людей, от которой они так старательно убегали. Нет, на это Чон не согласен.       — Скажи мне правду, Шуга.       Он вздохнул, сжимая свои обветренные губы в тонкую линию. Открыться кому-то оказалось сложнее, чем парень мог подумать. Всё это чёртово время Шуга молчал, годами молчал, самостоятельно одолевая тысячи путающихся мыслей, которые иногда сжигали до пепла. Хотелось наконец выплеснуть часть собственных переживаний, разделить их с кем-то, кто способен хотя бы выслушать.       Послышался глубокий вдох, разрывающий тишину. В этом вдохе собрана вся сила, которую только мог найти в себе Шуга. Он старался не оправдывать себя сейчас, а просто сказать, не пытаясь объяснить, почему делится этим с незнакомцем, по сути. Просто Шуга устал.       — Есть только три вещи, которых я сторонюсь: корица, толпа и небо. Что касаемо первого — простая аллергия, — Хосок виновато поджимает губы. Теперь понятно, в чём дело. — По поводу остальных двух… мне просто страшно. Больше, чем поднять свои глаза вверх, на небо, я боюсь только оказаться в толпе.       Чона трогает где-то глубоко, тянет за больное, и он готов поклясться, что на секундочку ощутил все те страхи сам, на своей шкуре. И всё же он не меняется в лице и так же спокойно продолжает:       — Непереносимость толпы я понять могу. И это вполне себе нормально, просто нужно научиться себя контролировать. А насчёт неба… почему?       Шуга не выдерживает такого взгляда и отворачивается, смотря вниз. Пускай этот парень не притворяется святым, будто ему интересно и важно, что же такое с этими фобиями. Или он не врёт?..       — Ты слишком много болтаешь, — фыркает светловолосый и принимается сминать в ладони края собственной рубашки. Но раз начал говорить, будь добр закончить. — Мне кажется, будто оно угнетает, давит и сейчас же обрушится прямо на меня. Небо такое большое и нескончаемое, в нём сокрыто столько тайн и страхов, и когда я поднимаю глаза, то ощущаю, что все это накрывает меня с головой. Смотря на него, мне страшно, что кто-то толкнёт меня в пропасть под моими ногами. Я… боюсь поднять глаза.       Не отводя взгляда от изливающего душу Шуги, Хосок смотрел, казалось, сквозь и без того треснувший образ «холодного крутого парня». Он находил в этом что-то важное и хрустально хрупкое, словно один толчок и парень и вправду упадёт. Воспоминания о том, как же трудно устоять на краю без чьей-то опоры под боком ещё больше подталкивали как-то помочь Шуге.       Поразмышляв несколько минут, Хосок подсел чуть ближе и совсем легко улыбнулся:       — Но ведь эта бесконечность — количество твоих возможностей и если ты перестанешь бояться и взглянешь на это с другой стороны, то обретёшь всех их. Я знаю, что неизвестность всегда пугает, но ты только представь, каким может быть прекрасным мир за границами того, что ты увидишь, поборов себя. И если ты боишься, что тебя толкнут, то можешь быть уверен, — Хосок неуверенно тянет руку, задерживает дыхание и обжигающе горячей ладонью касается бледных длинных пальцев. От неё исходит такое тепло, что согревает быстрее горячего кофе дождливым ветреным утром. Чон чуть сжимает чужую кисть, придавая больше уверенности, — я буду держать тебя.       Слова утопают в приятной тишине, в красках заката, но не теряются, а хорошо откладываются в памяти, как последняя надежда на что-то светлое. По телу Шуги прошла дрожь, но не та — холодная и колючая, что была ранее среди толпы, а приятная и успокаивающая. Он не знал, что сподвигло почти незнакомого парня помочь ему, но Шуге казалось, что бутоны вишни на деревьях распускаются от каждого вздоха этого солнечного парнишки, как и в его сердце. Он вдруг ощутил нечто новое, непонятное, но сосем не пугающее. Что-то мягкое и тёплое, как пенка любимого кофе. И это давало веру в себя.       Нотки страха постепенно растворяются в свежем вечернем воздухе, Шуга чувствует, как сердце пропускает удар, прежде чем он принимает решение. Он впервые в жизни с уверенностью смотрит в небо, что переливается пламенно голубыми красками на закате, горит, расплывается волнами по горизонту, рваными краями обрамляя большой красноватый шар — солнце. Парень поклясться готов, что не видел чего-то более прекрасного.

***

      Цветение вишни разрастается всё больше, доходя до своего пика. Улицы скорее напоминают пудрово-розовый океан, источающий сладковатый аромат, нежели те серые, широкие и совершенно безжизненные дорожки, что были совсем недавно. Солнце с каждым днём приносит больше тепла, и в нём хочется утопиться с головой, не думая ни о каких будничных проблемах. Запах скорого лета стоит на пороге, проникает в лёгкие и немного дурманит, заставляя дать отгул здравому смыслу и чувству ответственности.       Хосок и его недавно обретённое небо, зовущее себя Шугой, тоже утонули, задохнулись в изобилии тепла и света, растворились друг в друге, словно в нескончаемых рядах цветущего рая, не желая выбираться из него даже на миг, чтобы не потерять ненароком. Шуге вдруг подарили то, чего он не ожидал даже в самых смелых фантазиях. Когда-то о молчаливых прогулках вдоль цветущего сада доводилось только мечтать, но с Хосоком — сказка стала явью. Неописуемая, невероятная.       Он какой-то яркий, солнечный, заполняющий своим светом все тёмные уголочки, фотографирует на полароид то, что Шуге иногда кажется уродливым. К примеру, веснушки на его щеках, что проявились от нескончаемых солнечных лучей, от которых теперь ему не скрыться. А Хосоку дико нравилось. Ещё ему нравилось гулять, держа парня за руку, готовить по утрам постоянно подгоревший омлет с апельсиновым соком, не затыкаться часами или молча лежать в обнимку, где бы то ни было. И Шуга, если честно, был не против. Поначалу это заставляло его покидать свою зону комфорта, напрягаться и даже посылать Чона бранной речью куда подальше. Но позже парень смирился и полюбил всё то, что любит Хосок, и его самого.       Оказалось, что Хосок ещё способен менять людей, иначе как объяснить, что образ «ледяного принца» Шуги уверенно таял с каждым днём, словно под солнечными лучами?       — У реки Хан сегодня дорога перекрыта, давай прогуляемся, м?       Хоби, как обычно, искрится радостью и источает свет. От этого у Шуги возникает навязчивое желание найти кнопку питания и отключить этот зарядник энергии хоть на краткое время.       — Не будь таким надоедливым, — цокнул языком Шуга, потягивая латте на том же месте, где ранее получил кофе с ненавистной корицей.       Слова наивно игнорируются воодушевлённым своей идеей Хосоком, который уже роется в портфеле, проверяя наличие хоть каких-то закусок.       — Идём, — тянет парень, — там закаты красивые, тишина, людей сейчас почти нет, и вода, словно парное молоко.       Звучит так убедительно и прельщающе, что Шуга аж мечется от того, насколько он стал неустойчив к таким вещам. Это всё проклятый Чон Хосок, его слишком много. Он повсюду!       — Я брошу тебя туда, если не прекратишь, — бурчит Шуга, уже шнуруя кеды.       Хосок смеётся, скачет как ребёнок и сгребает в охапку из рук всё ещё бурчащего парня, крепко чмокая его в висок. Его позитиву можно только позавидовать.       На просторную кровать падали лучи утреннего солнышка, омывали светом белоснежные подушки, терялись в изгибах большого одеяла, лишь частично освещая происходящее в комнате. Из окна приветливо выглядывала густо цветущая веточка вишни, закрывая собой обзор.       — Хосок-а, — длинные пальцы подушечками скользили по вздымающейся груди, заставляя мурашки бежать по бархатистой медовой коже, — как много я значу для тебя?       Отчасти ответом служила улыбка, что пробежала по уголкам губ, лишь слегка тронув их, и скрылась за умиротворяющим вздохом. Хосок поражался той наивности, которой обладал этот парень в такие вот мирные утренние разговоры. Не то чтобы он изменился с их встречи или вдруг растопил свой огромный ледяной булыжник внутри, но местами Шуга явно приобретал нотки, ранее ему совсем не присущие.       — Ну, вот представь весну без вишни. Без этого феерического фестиваля из россыпи цветущих по всему Сеулу деревьев, — наконец выдаёт Хосок, щурясь от попавшего на глаза солнечного лучика. На сердце ему отчего-то безмерно спокойно и тепло, как приятным июльским вечером у побережья реки Хан с пледом и хорошей книгой. Странно, но Шуга казался ему таким родным и далёким одновременно. Чон, признаться, не так уж много и знал о нём, но это не мешало сердцу заходиться бешеной скоростью, лишь от одного касания молочной кожи.       Немного помедлив, Шуга поджимает свои припухшие, искусанные губы, затем отвечает:       — Тогда это и весной назвать нельзя, — тихий голос звучит довольно отчётливо в залитой редкими лучами солнца спальне, и до Шуги вдруг доносится смысл своих же слов, который хотел донести до него Хосок. Это дёргает внутри что-то живое, но парню от этого совсем не тепло и мирно. Он напрягается всем телом, утихомиривая свои чувства, и жмётся ближе к Чону, будто боясь утратить момент.       — Весне свойственно заканчиваться, как и вишня перестаёт цвести однажды, — не своим голосом прошептал Шуга, предчувствуя неладное после долгого затишья. Шуге хотелось верить в вечную весну, но он знал.