До луны и обратно

Уранофобия* — боязнь смотреть в небо. Демофобия** — боязнь толпы.       Хосок забыл о понятии сна и совершенно потерялся в днях, часах, минутах. Его глаза из светящихся орехово-карих превратились в болезненные, покрасневшие и жутко уставшие, головные боли сжимали в тиски, а голос осип и захрипел, словно у курящего. Прошёл почти что месяц с тех пор, как они с Шугой обрели друг друга, и вот, позавчера, когда радостный Чон вернулся домой с полными пакетами вкусностей и хорошим вином, он обнаружил пустующую квартиру, от которой отчего-то веяло холодом и отчуждением.       Вещи всё так же разбросаны по дому, ничего не тронуто. Телефон молчал, а теперь и вовсе был выключен. Шуга третий день не возвращается, не даёт о себе знать, даже малейшего знака, что он, как минимум, жив. Хосок искал сам, заявлял в полицию, но те твердили, что, может, просто загулял, начнут искать по истечению нужного времени, а как принялись искать — Хосок приобрёл звание сумасшедшего. «Где вы видали такое имя? Ещё и без фамилии, — говорили они. — Ни одного Шуги в округе в ближайшие годы не было». Такие утверждения для Чона были ножом меж лопаток, и верится в них слабо. Ну не привиделось же ему?       Хосок точно помнил его образ, манящий горьковато-сладкий запах, что намертво врезался в память, такие уже родные черты лица были перед глазами, голос звенел в ушах, а под ладонями по памяти неизменно трепетала мягкая молочная кожа. Парень и правда начинал было думать, что больной, что сходил с ума, рисуя в голове образы несуществующего юноши в узких джинсах. Никто не знал и не слышал о его Шуге, знакомые крутили пальцем у виска, а он просто исчез в один миг, растворился, словно звёзды ранним солнечным утром, оставив после себя лишь пару вещей и глубокие воспоминания. Но эти вещи пахли им, хранили его, помнили о нём. Как и Хосок.       Чон брёл по широкой аллее, вокруг него волнами кружились опавшие цветы вишни. Казалось, их так много, что можно было утонуть, как в глубоком бездонном море, захлебнувшись его волнами, хотя деревья всё ещё были густо покрыты бутонами.       «Нехороший знак», — думает Хосок, бегая глазами по розоватым лепесткам. То, что олицетворяло их любовь, было её неким символом, оказалось таким же недолговечным, возможно, таким же миражом. По щекам невольно покатились слёзы, отчаянные и безнадёжные. Обдуваемые ветром, они быстро высыхали, не давая глазам намокнуть.       Хосок смотрел под ноги, как кружат нескончаемые розоватые цветы, принося осколки ещё не забытого, не потерянного во времени голоса, призрачные очертания лица и изгибы фигуры. Он вдруг остановился и поднял свой взгляд с пола кверху, в надежде увидеть там хоть намёк на то самое солнце, что раньше светило им так ярко. Но небо было серым и мрачным, отражая в себе весь спектр эмоций Хосока. Перед парнем раскинулись сухие безжизненные ветки давно отцвётшего дерева. Только лишь на кончике трепыхался хрупкий цветочек, раскачиваясь на ветру, словно маленький последний кораблик надежды в штормовом море. Как только Хосок взглянул — он слетел, легко и беззвучно приземляясь у ног парня. Эта вишня больше не зацветёт.       Эмоции захлестнули Хосока с головой, наконец вырываясь наружу за все дни, прошедшие в попытках сдержаться. Он в отчаянии сломил пересохшую ветку, которая была настолько сухой, что, треща, легко поддалась действиям, и с грудным криком отбросил её в сторону. Голос гулом разнёсся по пустынной аллее холодным днём и звучал, как последний крик о помощи. Сухая древесина кончиком проехалась по щеке, создавая тонкую красную царапину, что было полностью проигнорировано. Ослабев, парень приземлился на колени, с шумным выдохом упираясь руками в асфальт. Он не заметил, что одна его ладонь уже кровоточила, встретившись с осколком бутылки на земле. А свежая царапина на лице начинала жечь от стекающих на неё слёз.       Хосок на автомате добрался до ближайшей больницы, чтобы получить медицинскую помощь, ведь он понимал, что не в состоянии даже шнурки развязать, не говоря уже о кровоточащей ране на лице и ладони — с осколками внутри. Приветливая медсестра умело перевязала руку бинтом, накапала успокоительного, продезинфицировала царапину под глазом, даже не пытаясь выяснить причину столь изнеможённого состояния пациента. Она сказала обращаться, если что-то пойдёт не так, и пошла провожать его к выходу.       Проходя мимо отделения психиатрии, Хосок подумал, что скоро и ему не помешает тут побывать. Лишь ещё немного он побудет в одиночестве, ещё пару раз его назовут сумасшедшим и скажут о нереальности единственного близкого человека. Он равнодушно разглядывал палаты сквозь прозрачные стёкла, наблюдая самые странные картины с таким спокойствием, будто каждый день встречается с подобными жуткими зрелищами. Но вдруг его внимание привлекает спокойно лежащая фигура, тускло освещённая от больничного окна. Чон резко тормозит, замирает на месте, и дыхание перехватывает в один миг. В голове что-то вспыхивает, взрывается накипевшим вулканом, мысли путаются и теряются где-то меж осколками взрыва. Пускай он и в бреду, пускай светлые выкрашенные пряди дают лживую надежду, но Хосок не сможет оставить это непроверенным. Чон резко прилипает руками к стеклу и не может оторвать взгляда, впивая детали с каждой секундой. Видно только макушку, но он почти уверен.       — К-кто… кто тут лежит? — ужасно хриплым голосом спрашивает он, задерживая дыхание.       Хосок выглядит совершенно потерянным и сбитым с толку, что медсестра искренне удивляется такому. Она поджимает губы, немного волнуясь от непонимания происходящего.       — К сожалению, я не могу вам дать эту информацию.       Парень за стеклом, что до этого мирно и неподвижно спал, переворачивается на другой бок и приоткрывает глаза, в то время как Хосок ловит взглядом каждое его движение. Во рту становится совсем сухо, а на сердце — до безумия волнительно.       — Шуга! — вскрикивает Хосок, хлопая ладонями по стеклу. Он мечется пару секунд и бездумно вырывает из рук девушки ключ-карту, забегая в палату и падая на колени перед кроватью.       — Шуга, — уже шепчет он, срываясь на хрип и не до конца веря собственным глазам, — наконец я нашел тебя…       Этот миг, кажется, тянется вечность. Хосок смотрит в любимые глаза, но отчего-то не узнаёт их. Этот взгляд совершенно другой. Потерянный, немного смущённый, даже... светлый? Это ни капли не напоминает Шугу.       Бледный, почти как стены рядом с ним, парень хмурит брови, откашливается, словно маленький нерасторопный котёнок, и неуверенно отвечает:       — Простите, но… кто вы?       Хосок замирает, его дыхание останавливается, сердце пропускает удар. Он думает, что таки свихнулся, но это не может быть ложью. Перед ним тот, кого он искал всё это время.       Медсестра с охранником хватают Чона под руки, прежде чем он успевает опомниться или объясниться, и поднимают на ноги. Напоследок Хосок лишь в сердцах неразборчиво спрашивает:       — Скажи, как тебя зовут? — выходит так рвано, дрожащим от волнения голосом, когда его уже буквально вытаскивают из палаты. Но пациент смотрит с неким сожалением, кажется, понимая больше самого Чона, и смотрит так устало, затем успевая донести до него:       — Юнги.

***

      Хосок смотрит в одну точку, не моргая уже несколько минут. Часы шумно тикают, разрывая гнетущую тишину, и ярко отбиваются луной в голове парня, перебивая все его спутанные мысли.       — На самом деле хорошо, что вы объявились. Мы не можем полностью брать опеку над ним, — наконец говорит полноватый мужчина в очках — главврач. Взгляд у него тяжёлый, но добрый, и сейчас полон надежды. Руки скреплены в замок и мирно лежат на столе поверх истории болезни.       Хосок не любил врать, особенно перед невинными людьми, но ещё больше Хосок не любил терять, боялся потерять близкого человека. Он уже сполна ощутил все эмоции за эти несколько дней и не собирался больше так рисковать, так что пришлось импровизировать. Чон назвался давним другом семьи. Сказал, что давно не видел парня и сейчас в полной растерянности из-за того, что происходит.       — Дело в том, что родители Юнги умерли несколько лет назад. Теракт в толпе… Подробностей я, увы, не знаю. С тех пор у него развилось так называемое диссоциативное расстройство, в народе говорят расщепление личности. Шуга — вторая сторона Юнги. Он принял на себя всю его боль и страхи. Личность страдает уранофобией* и демофобией**, которые развились после смерти его родителей. Понимаете, — врач поджимает губы и явно старается смягчить и упростить рассказ, — раздвоение личности — это такая защитная реакция организма, чтобы пережить боль. Шуга иногда проявляется, ведёт свою жизнь, но обычно больше недели это не затягивалось. Потом Юнги приходил к нам. Но мы до сих пор так ничего и не смогли сделать. Если бы Шуга не появился тогда, Юнги не вынес бы той трагедии. Пытаться избавиться от Шуги рискованно…сможет ли Юнги это пережить? — вопрос летит в пустоту и остаётся без ответа, ведь его пока не знает никто.       Хосок с трудом глотает подступивший ком и наконец-то переводит взгляд на мужчину, подавляя в себе желание просто раскричаться от потерянности и собственных мыслей.       — Выходит, он один на один со своей проблемой, — хрипит Хосок после долгого молчания. — Я могу забрать его?       Врач удивлённо вскидывает брови и с некой надеждой на парня откидывается на спинку кресла.       — Конечно. Но это непростая задача. Вы должны быть готовы справиться с обеими личностями.       Хосок кивает, не до конца осознавая, на что он подписывается в данный момент, какие трудности могут ждать их впереди и что вообще он будет делать с тем фактом, что это совершенно другой человек. Он задаёт последний волнующий его вопрос:       — Что если Шуге удастся побороть свои страхи?       В этот момент мужчина тяжело вздыхает, снимает свои очки и устало потирает переносицу, смотря на Хосока серьёзным взглядом.       — Он исчезнет, воссоединится с Юнги, — Чон немного непонимающе поглядывает на мужчину в белом, и тот спешит дополнить: — Хорошо или плохо это? Смотря для кого. Для Юнги это, несомненно, лучший исход. Тогда он сможет жить полноценно. Для Шуги же одно — конец.       Дыхание у Хосока спёрло, чувство боли и разбитых надежд с силой давило на него, заставляя метаться между тем, что же он должен сделать. Ситуация ставит его в положение, где приходится делать выбор в чью-то конкретную сторону. Чон до сих пор не мог поверить в это, не мог осознать, что всё это время без ума любил только лишь личность. Но Шуга… он был таким несравненным, таким родным. Одно Чон решил точно: он поможет этому парню во что бы то ни стало, ведь тот смог сделать то, что не удавалось ранее никому, — дал почувствовать себя нужным. Шугу нельзя было назвать образцом мягкого, ванильного парня, но что-то в его личности казалось кристально чистым и родным. Хосок не подозревал, что эта капля света, которую он чувствовал, принадлежала совсем не Шуге, а Юнги. Однозначно Чон мог сказать только одно: за нескончаемые моменты, где ему удалось разглядеть парня со всевозможных сторон, за тёплые прогулки, уютные вечера с фильмом и закусками на двоих, пускай и под вечное ворчание, за мелкие споры по пустякам и раздражённые вздохи на каждое «ты милый» — парень стал ему дороже всех на свете.

***

      Чон ставит на плиту чайник, достаёт из холодильника свежие кексы и садится за стол напротив поникшего головой Юнги. На чашку не особо обращают внимание, напиток стынет нетронутым, как и аппетитные ванильные кексы рядом.       — Ты соврал в больнице, когда назвался старым другом. Зачем? — голос светловолосого звучит осипло и настороженно. Он не знал парня перед собой, понятия не имел, каким боком тот к нему относится и чего от него ждать. Но выбора у Мина не было, перспектива остаться в психушке совсем не прельщала, а это было похоже хоть на какую-то свободу, да и Хосок выглядит совершенно не угрожающе.       — Это было единственным способом забрать тебя, — Чон отвечает ровно, скрывая дрожащий голос и клацая зажигалкой Юнги, поглядывая на едва заметный огонёк. Заканчивается. А Юнги, похоже, и не курил. Хосок и сам не знает, что из этого выйдет, не знает, как себя вести и что делать в такой ситуации.       — Тогда зачем ты забрал меня и вызвался помогать, если видишь впервые? Но это ведь не так, да? Ты знаком с Шугой, — Юнги словно выносит приговор, даже не спрашивает, складывает руки в замок, заметно подрагивая. Конечно, он нервничает.       Чон же ничего не отвечает, всё и так очевидно. От ответа его избавляет вскипевший чайник, который начал шумно посвистывать. Парень встал и поспешил выключить забытую на плите воду, когда собрался заново подогреть её для остывшего чая. Юнги закрыл лицо руками, пытаясь спрятать в них свою полную растерянность, покачал головой и снова поднял глаза на Хосока.       — Я не знаю, как тебе удалось поладить с ним, но совершенно точно могу сказать, что он не такой, каким тебе показался, — Юнги смотрит прямо и уверенно, из-за чего сомнений в правдивости его слов не должно возникать, но только не у разбитого хосокова сердца. — Ранее он толком не контактировал с людьми и, поверь, нёс определённую опасность. Он очень непредсказуем и вспыльчив. Ни о ком не заботится.       Хосок, так и не притронувшись к чаю, уткнулся взглядом в одну точку, обдумывая всё. Он так и не мог осмыслить то, что его Шуга такой. Но правду ли говорит Юнги? Может, он просто хочет запутать Чона? Мотивы у него есть, да и Хосок совсем не знает, кто же такой Юнги на самом деле.       — Послушай, спасибо за твоё предложение, но мне лучше будет вернуться домой, — Юнги встал из-за стола с полным настроем скорее покинуть эту квартиру, потому что совсем ещё неизвестно, какие последствия вытекут из этого знакомства.       — Сядь, — почему-то Мин моментально подчиняется, хотя мгновение назад решительно собирался уйти. — Я знаю, что тебе трудно довериться мне. Возможно, ты думаешь, что я хочу уничтожить тебя и вернуть Шугу или ещё чего. Но на самом деле я просто хочу помочь, потому что… — Чон зависает на секунду и обезоруживающе смотрит на парня, не оставляя за собой сомнений, — ты мне не чужой, понимаешь?       Юнги молча слушал, не перебивая. В его груди волнами, как те лепестки вишни, разливалось что-то тёплое. Никто раньше не пытался его элементарно понять, не говоря уже о помощи. Люди сторонились Мина, как только узнавали его проблему, а Хосок… он первый, кто принял его тайну. К тому же единственный, кому удалось поладить с Шугой. Хорошо это или плохо — пока неизвестно. Но, может, это начало конца его двусторонней жизни. Может, именно этот парень поможет ему найти истинного себя.

***

      Спустя несколько дней напряжение, витавшее до этого времени в воздухе, почти полностью сошло на нет, растворилось в тихих ночных разговорах, и переродилось в некую тёплую идиллию. Хосок смотрел на Юнги, внимательно слушал его голос, ловил каждое движение, всматривался в эмоции на лице и так быстро начал осознавать, что это именно то, что так нравилось ему в Шуге, только в двойном размере. Как ни крути, это один и тот же человек, и как бы холодная личность ни отличалась от истинного хозяина тела, нотки последнего всё же так незаметно проскальзывали, но буквально во всём.       Чон ощущал всё те же нежность и ласку к Юнги, питал тёплые чувства каждый раз, когда следил за умиляющей неряшливостью, что теперь проявлялась так ярко, когда наблюдал за мимикой лица, пока рассказывал несмешную шутку. Иногда он думал, что поступал неправильно, что, будучи с Мином, предаёт Шугу, чем терзался каждый раз, находясь рядом с Юнги, но ведь это один и тот же человек. Как бы то ни было, Шуга и Юнги — частицы одного целого.       Сам же Мин слепо доверился единственному человеку, способному принять его такого, с единым телом на двоих, с риском появления второй личности и её агрессии, пускай и гораздо мягче его, но замкнутого и нелюдимого Юнги.       Хосок ежесекундно заботился о парне, ведь тот казался безумно родным, и хоть всё то время Чон был с Шугой, на незримом духовном уровне Юнги прожил всё то же самое. Он был благодарен, что смог вновь ощутить вкус жизни. Хосок узнавал те так полюбившиеся черты Шуги в Юнги. То, что поступало лишь с верхушки айсберга, оказалось скрыто в этом пареньке — полная противоположность. И Чона влекло это самым сильным магнитом, он старался как можно больше заставить парня почувствовать себя в безопасности, бескорыстно отдавая всё, что имеет.       — Эй, — громкий для нежных ушей Мина вскрик выводит из зоны комфорта, — вставай! — Хосок бодро натягивает кожанку, а Юнги тем временем даже не подумал подняться с дивана.       Лицо отдыхавшего до этого момента парня выражает усталость всего мира, и он морщится, мысленно умоляя Хосока быть тише.       — Куда? — всё, что лениво удаётся выдавить Мину.       Несколько мгновений Хосок так серьёзно смотрит на него, но всё-таки уголки его губ ползут вверх с мирным выдохом.       — Я покажу тебе особенное место, — говорит как-то мягко и задумчиво, — там восхитительные закаты.       Юнги сжимает губы в полосочку, какое-то время молча смотря на парня, явно о чём-то задумавшись. Стоит ли ему так слепо доверять толком не знакомому парню, стоит ли так рисковать? Хотя о чём это он, если уже надевает толстовку поудобнее и плетётся за Хосоком к выходу.       Небо переливается оранжево-малиновым у своего края, тучи медленно плывут по нему, рассеиваясь над головами и давая взглянуть на ещё не утонувшие в темноте проблески голубизны. Оно уже не такое хмурое, как недавней зимой, а закаты становятся только красочнее и таинственнее. Хосок складывает ноги позой «лотоса» и с интересом разглядывает свежие фотографии, которые они с Юнги сделали пятнадцать минут назад в дешёвой будке для фотографий, где дурачились так, словно вновь вернулись в детство.       Мин искоса поглядывает на Хосока, молча поедая свой рожок, и ловит на коже рядом сидящего парня переливающиеся цвета заката, что делают её только более медовой и привлекательной. Хосок замечает это и переводит свой взгляд на смущённого парня, который быстро моргает и растерянно отворачивается. Чона это смешит, и он несдержанно хихикает, слегка тыкая своим мороженым в нос Юнги и вызывая у последнего массу негодования и неодобрительных словечек. Зато атмосфера после этого разряжается ещё больше и становится совсем уж непринуждённой и лёгкой. В которую никогда до конца не превращалась с Шугой.       — Так у тебя нет тех же страхов, что и у Шуги? — осмеливается спросить Хосок, разрезая царившую мирную тишину, но совсем не вызывая напряжения своим вопросом.       Юнги смотрит куда-то перед собой, склоняя голову чуть вбок и рассматривая краски, что оставило после себя севшее солнце.       — Нет. Я вообще мало что помню со дня трагедии, — он пожимает плечами и переводит взгляд на Хосока. — Помню лишь, что было невыносимо больно, а потом я отключился и пришёл в себя только через несколько дней. И мне рассказали о Шуге, что владел моим телом всё это время. С тех пор я один. Никто не хочет иметь хоть какую-то связь с монстром вроде меня.       Хосок хмурится, немного злится внутри и сжимает в кулаке край своей футболки, с полной заинтересованностью выслушивая этот рассказ.       — Что за абсурд? — он немного агрессивно фыркает и мнётся на месте. — Это не повод вешать на тебя ярлыки.       У Юнги в голове вертится множество противоречивых мыслей, но что бы то ни было, Хосок ведёт себя иначе. Раньше Мин мог рассчитывать на помощь разве что врачей, и то только потому, что это их работа. Но внезапно появившийся в его жизни парень явно решил, что может изменить что-то, и Юнги, по правде говоря, не против.       — Это ты так считаешь, — он тепло улыбается впервые за долгое время, устремляя взгляд на Хосока. — И спасибо тебе за это.       Дни текли плавной и спокойной рекой, словно Юнги наконец нашёл собственное пристанище, в котором будет всегда уютно и безопасно, где его примут любым. Ему и сравнивать было не с чем, ведь Хосок первый, кто смог смириться с его особенностью, первый, кому удалось поладить с его второй личностью. Чон был для парня единственной надеждой на будущее, в котором он будет счастлив. За не столь долгое время им удалось сблизиться благодаря полной искренности друг с другом. Но было что-то, что не давало покоя им обоим, что всегда преследовало, подобно тени, и стояло за спиной, ожидая момента.